Сурен Сейранович Цормудян 
Кровь королей

Чаша первобога – 2

Издательский текст 
«Чаша Первобога. Книга 2. Кровь королей»: Азбука, Азбука-Аттикус; Спб.; 2014
ISBN 978-5-389-07594-8
Аннотация

К Гринвельду приближается Странствующее королевство, но это не единственная беда, которая неуклонно надвигается на хрупкий мир. Королевский десница Вэйлорд, впав в немилость, вынужден дать волю своей волчьей сущности, чтобы избежать гибели и спасти тех, кого еще можно спасти. Боевой вестник Олвин Тоот пытается размотать клубок тайн. Наследный принц Леон сталкивается с королем пеших драконов и еще не подозревает, сколь опасный путь ждет его впереди. А боги пока безучастны. Они лишь принимают кровавые жертвоприношения. И больше всего им по вкусу кровь королей.

Сурен Цормудян
Чаша Первобога. Книга 2. Кровь королей

© С. Цормудян, 2014
© Ю. Каташинская, карта, 2014
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (         www.litres.ru)

…Как никто другой… ты нужен Гринвельду… Война близка… эти псы войны… тому подтверждение… Я не требую, Нэй… я прошу тебя…
Хлодвиг Эверрет IV на смертном одре 

Глава 1
Цитадель вестников и опасный преступник

Капитан наемной стражи грыз яркую морковь и хмуро оглядывал незваных гостей. Бояться нечего. Рядом больше полудюжины его латников, а этих всего трое. К тому же один с мешком на голове и со связанными руками. Так что можно спокойно хрустеть оранжевым корнеплодом.
Служить в цитадели было скучно, как скучно жили и сами члены братства. Веселье вестники позволяли себе редко. Вино, эль употребляли только для утоления жажды, а не в поисках хмельной неги, неизменно оборачивающейся головной болью на следующее утро. Блудниц приводили не то чтобы тайком, но без лишнего шума. И вели их в сарай за конюшней, чтоб лошадиный храп и притопывание копыт приглушали визг продажных девиц. Подобной смиренности орден требовал и от наемной стражи. Ни шумных застолий, ни памятных ночей с девками. Хочешь напиться – ступай в ближайшее селение. Только это так говорится: ближайшее. На дорогу уйдет несколько дней, а за безделье орден не платит. Хочешь потешить похоть – вставай в очередь. Ибо по приказу старшего клира в пределы цитадели можно пускать не более одной блудницы, и держать ее здесь позволено лишь до рассвета.
Словом, скучно. Одно хорошо – платят сносно и кормят не хуже. Но Йена из-за этой скукоты постоянно тянуло отправить что-нибудь себе в брюхо. Вот и грыз морковь. Благо ее здесь в избытке.
– В стены цитадели с оружием могут входить лишь люди из ордена вестников, – хмуро проговорил Йен и с хрустом откусил еще.
Человек, назвавшийся хантером Шоном, широко улыбнулся.
– Мы сопровождаем опасного преступника. Ваш престол за него полсотни ликов дает. Как тут без оружия? Особенно когда охотников заполучить этакую добычу вокруг пруд пруди. Мы ведь оружие не прячем. Вот оно. Висит себе.
– Оружие надо сдать.
– Не спорим, не спорим. Мы уважаем правила ордена. Но… – он оглядел Йена с головы до ног, – ты ведь и сам не из братства. А с оружием.
– Я и мои люди здесь по найму, – еще больше нахмурился капитан. – И не твоего это ума дело!
– Не сердись, друг мой. Просто я-то думал, что орден защищает себя сам.
– Времена нынче неспокойные. И повторяю: не твоего ума это дело!
– Ладно, не серчай так, – развел руками Шон.
– А ну сними-ка мешок. Покажи нам его образину.
Шон Арчер, по прозвищу Покойник, и Гал Галиган, по прозвищу Болтун, обменялись взглядами. Затем Покойник покачал головой.
– Видишь ли, я вынужден возразить.
– Чего-о-о?
Морковка кончилась, а еще этот хантер дерзит. Два повода, чтобы хмуриться.
– Ты хочешь, чтобы мы открыли ему глаза и он увидел, как тут у вас внутри цитадели все устроено? Где ворота, где окна в донжоне, на какой высоте.
– И что?
– А то, уважаемый, что ему будет легче сбежать. Посему мы не снимем мешок, пока не поставим беззаконника пред очи верховного клира и в надежном покое.
– Сбежать? – расхохотался капитан стражи. – Сбежать из цитадели вестников? От меня-то с моими ребятами?
– Он сбежал из цитадели орденского престола, убив при этом несколько человек, включая самого́ великого магистра, – невозмутимо ответил Шон и победно осклабился.
Йен помрачнел и смолк.
Об этом он не подумал. Если пленник в самом деле тот, кого разыскивает орден, то лучше никаких, даже самых крохотных лазеек ему не оставлять. Да и надо, пожалуй, повежливее с этими хантерами, что умудрились словить столь опасного зверя. Если только они и правда поймали того, кого следует…
– А что это приятель твой молчит все время? – Капитан стражи угрюмо кивнул на Гала Галигана.
– Работа у него такая, – усмехнулся Арчер. – Ну так что, веди нас уже к своему господину.
Йен подозвал двух ближайших латников:
– Хамон, Анрай. Провести их в покои верховного клира цитадели.
Латники покорно кивнули и повели чужаков за собой.
Йен почесал бороду и вдруг окрикнул:
– А ну, стоять!
– Что такое?
Обернулись оба охотника, но голос подал снова тот, что назвался Шоном.
– Вы оружие не сдали, тринадцатый вас навести!
– Так ведь не наша то оплошность, а ваша, – добродушно засмеялся хантер, снимая пояс с мечом слева и кинжалом справа.
Молчун тоже снял смертоносную сталь и передал латникам Йена.
Хантеры с провожатыми прошагали через просторный внутренний двор цитадели и вошли в дубовые врата донжона. Далее был слабоосвещенный большой зал. Видно, трапезная для низших чинов. Два ряда по десять столов, и за каждым уместилось бы шестеро. Значит, в цитадели около ста двадцати душ.
Миновав зал, они оказались в коридоре с несколькими дверями и вошли в самую дальнюю. Точнее, то была арка, ведущая к винтовой лестнице. Судя по всему, они теперь поднимались внутри башни. В таких живут старшие клиры, ведающие отправкой и приемом посланий. В том числе клиры-хранители – наместники великого магистра.
У окна сидел именно такой хранитель. Как полагается, в темно-зеленой рясе, на шее цепь с серебряным соколом. На вид клиру было около пятидесяти. Худой и с неприветливым лицом, заостряющимся к подбородку. Волосы короткие и светлые. Рядом с ним находился еще один человек, помоложе и с небольшим клинком в руках. Судя по зеленым одеяниям, тоже из ордена. Не вольнонаемный латник.
– Доброго вам дня, – кивнул хозяевам Шон, вталкивая пленника.
Анрай и Хамон решили было удалиться, однако хранитель цитадели негромко окликнул их:
– Останьтесь.
Розовощекий Анрай неуверенно взглянул на клира.
– Простите, гранд-клир, но у нас пост у ворот. Йен будет недоволен.
Клир нахмурился.
– Ладно. Тогда ты погоди немного, а ты, – он кивнул на Хамона, – позови двоих, что бдят у колокола. Приведешь их, и можете идти.
– Как прикажете, хранитель. – Хамон кивнул и вышел.
Хозяин наконец удостоил вниманием гостей.
– Деранс Ментан. Клир девятого пера и хранитель цитадели.
Лицо Олвина Тоота под мешком скривилось в ухмылке. Гранд-клирами звали достигших посвящения двенадцатого пера. Но никак не девятого. Видать, пользуясь тем, что старше его здесь нет, тщеславный хранитель велел латникам, не блиставшим знанием орденской иерархической лестницы, величать себя гранд-клиром.
– Ну а мы охотники торговой гильдии. Я хантер Шон. Это, – он хлопнул по плечу Болтуна, – хантер Гал.
– Это мне уже сообщили.
Деранс посмотрел на пленника.
– Ну и кого вы мне привели?
– Опасного преступника, охота на которого объявлена вашим орденом. Не кого иного, как Олвина Тоота, полагаю.
Ментан изогнул бесцветную бровь.
– Он назвал вам свое имя?
– Как же, – фыркнул Шон. – Отмалчивается.
– Тогда почему же вы решили, что это именно он?
– По всем приметам он. Да и ловок мерзавец. Об этом в описании тоже было.
– Как же вы его взяли, коль ловок? – усмехнулся хранитель.
– Так ведь и мы не трактирщики какие, преподобный. Охотники за головами, на хорошем счету в торговой гильдии. И попался он нам, когда уже третий день в бегах был. Без сна, без роздыху, без снеди. Так и самого тринадцатого скрутить не велика наука.
– Не поминайте в этих стенах проклятого падшего, – прошипел клир.
– Простите, преподобный.
Тут дверь открылась и показались два латника. Следом – физиономия Хамона.
– Мы с Анраем можем идти, хранитель?
– Да-да, ступайте, – махнул рукой Ментан.
Двое новых латников встали по бокам от закрывшейся двери. Клир слегка приблизился к посетителям.
– Снимите мешок.
Болтун Галиган размотал веревку на шее Тоота и осторожно стянул мешок, стараясь не показать изнанку. Иначе кто-нибудь заметил бы, что на одной из внутренних сторон мешка есть подкладка из темной ткани. Это могло вызвать подозрения.
Ментану предстало лицо с множеством ссадин и разбитой губой. Но приметы злодея угадывались без труда. Лет тридцать. Волосы светлые, светлей бронзовой кожи, и затянуты в хвост. Глаза голубые. Брови темные.
– Ну что, похож? – кивнул на пленника Шон.
Клир девятого пера отвечать не спешил. Он тщательно изучал связанного, то наклонив голову, то сделав шаг в сторону, чтобы не заслонять свет из окна.
– Возможно, – молвил он наконец.
– Возможно? – вскинул подбородок Арчер. – Что-то я не помню, чтобы в объявлении орденского престола было такое слово. Там не было сказано: возможно, за поимку, возможно, преступника, который выглядит, возможно, так-то и так-то, возможно, обещана награда…
– К чему вы клоните, хантер? – недобро взглянул на него хранитель.
– К деньгам, преподобный. Я клоню к деньгам, ради которых мы искушали судьбу.
– Полсотни ликов… Это большие деньги.
– Иначе мы бы не брались, – хмыкнул Шон. – Все верно. Мы сделали большое дело. За большие деньги. Которые нам хотелось бы увидеть.
– Вы же понимаете, что я не могу отдать пятьдесят ликов за первого встречного. Откуда мне знать, что это тот самый.
– Так отведите его в этот ваш престол, там разберутся. А нам ждать некогда. Мы и так на него не один день убили.
– А что, если вы просто вытащили из канавы пьянчугу, смуглого да светловолосого? – подал голос другой член ордена. – Как вы вообще его поймали?
– Прикинулись простачками-крестьянами, собирали хворост в Гретанвуде. А куда еще загнанному душегубцу податься. Беглому что надо? Конь, вино и харчи. Мы их на виду выставили, он на приманку и позарился. Тут уж мы…
– Ясно-ясно, – раздраженно прервал Ментан.
Да, орден объявил награду за голову Олвина Тоота. Но награду эту сейчас должен платить он, клир Деранс Ментан. А вернет ли ему престол полсотни ликов? Даже десятая часть от награды – деньги немалые. И уж точно не видать ему своих монет, если это не Олвин Тоот.
– Как твое имя? – обратился хранитель к пленнику. – Отвечай.
Олвин в ответ лишь ухмыльнулся разбитым ртом.
– А вы, преподобный, на его месте стали бы отвечать? – хохотнул Шон. – Без пыток не признается. Только прежде чем вздернуть его на дыбу, соблаговолите отсчитать нам причитающиеся костяные монеты. Да хорошо бы побыстрей.
Болтун Галиган в знак согласия с товарищем размеренно закивал головой.
– Да говорю же: не могу я платить неизвестно за кого, – развел руками Ментан.
– Послушайте, преподобный, – вздохнул Шон. – Под описание престолодержателей негодяй попадает? Возраст и рост тот же? Черты, волосы те же?
– Нет уверенности.
Пленник вдруг тихо засмеялся.
– Ну что, олухи? Получили награду? Глупцу из глупцов ясно, что никто не станет отваливать такую кучу костяных ликов… – прохрипел он, исподлобья глядя на охотников.
– Тебе кто позволил рот открыть? – Шон Арчер ударил пленника кулаком в живот. – Все, что здесь хотят услышать от тебя, это твое имя, подонок!
– Вы оба – отродья вонючих шлюх, – выдохнул согнувшийся пополам пленник.
Тут же последовала зуботычина от Болтуна Галигана. Олвин упал, задев плечом какой-то пустующий табурет, но успел пнуть Галигана в пах.
– Ах ты мразь! – крикнул Арчер.
Вместе с рычащим от боли Галиганом они навалились на пленника и принялись дубасить его что есть мочи.
– Прекратить! – крикнул Ментан. – Что вы здесь устроили!
Зло сопя, Арчер выпрямился, дернув за плечо товарища, который успел отвесить еще пару тумаков.
– Вот видите, преподобный? – просипел Шон. – Это смутьян и разбойник.
– То, что он оскорбил пленивших его людей, еще ничего не доказывает! Немудрено при таком-то обхождении! – взял слово другой человек ордена.
– Да какие вам еще нужны доказательства?!
– Будьте вы все прокляты, – простонал, корчась на полу, Тоот. – Мое имя – Уолтер Тайлер!
– Поднимите его, – поморщившись, велел клир.
Разговор явно затянулся. Пора что-то решать. Платить не хочется, но и упустить преступника нельзя. Вдруг это и в самом деле он. Орденский престол по головке за такое не погладит. Может, даже в сане понизят. Был он клир девятого пера, а станет третьего. И уже не хранитель. А то и вовсе сошлют в цитадель на острове Последний Взор, что омывают неприветливые воды океана Предела. Пора решать…
Деранс Ментан и помыслить не мог, что два охотника, делая вид, будто избивают пленника, ослабили хитрый узел на его руках. Не подозревал он и того, что они незаметно выудили из сапог и одежд пленника клинки. Хранитель не знал, что два дня и две ночи эта троица до изнурения снова и снова разыгрывала только что увиденную им драку. Расчет был верен: кто догадается обыскивать пленника, кому взбредет в голову, что он вооружен не хуже конвоиров. Не знал хранитель, что эти трое уже все решили за него…

* * *

Темнеть стало раньше и быстрее. Осень давала о себе знать не только золоченой листвой и холодными ветрами, но и ранними сумерками.
Еще одна морковь. От нее, наверное, скоро тошнить начнет. Но хоть какая-то забава. Теперь Йен не просто поедал ее, а, обкусывая по краям, оставлял на сладкое сердцевину. Конь в телеге незваных гостей внимательно наблюдал за утончающимся оранжевым корнеплодом.
– Что уставился-то? – фыркнул Йен. – Думаешь, угощу? Нет уж. Самая хрустящая часть, понял?
– Это кобыла, – послышался голос одного из стражников.
– И что?
– Стало быть, «поняла», а не «понял».
– Заткнись, а? Следи за лесом, что тебе и предписано.
– Да, капитан…
Хантеры возвращались. Они торопливо шагали от врат донжона, волоча под руки пленника все с тем же мешком на голове. Пленник, казалось, стал совсем плох. Туда-то он шел сам, и голова у него не болталась, словно у безвольной куклы.
Йен смотрел на них с завистью. Подумать только, пятьдесят ликов. С такими деньгами можно лет пять ничего не делать, кроме как жить в свое удовольствие. Только вот… Пленника-то они волокут назад. Да и вид у них невеселый.
– Чего это вы? – громко спросил он, хрустнув сердцевиной моркови. – Неужто хранителю товар не приглянулся?
Пленник дернулся, но тут же получил затрещину по скрытой в мешке голове.
– Зачем мы вообще сунулись в это захолустье, – огрызнулся Шон. – Только время попусту потратили.
– Так что стряслось-то?
«Какое твое собачье дело?!» – хотелось сказать Арчеру, но нельзя было нарываться. Они были в двух шагах от успеха.
– Не желает признавать ваш клир злодея. Денег небось пожалел, сквалыга.
– И что делать будете?
– В престол орденский свезем! И попомни мои слова, там уж мы поведаем, как ваш клир законопреступника прозевал! Вот клянусь всей Дюжиной, шибко охота отпустить лиходея на волю. Пусть бы ваш хранитель половил его годик-другой. Только больно много хлопот нам стоило его поймать.
Пленник вдруг снова дернулся, словно накопил силы, и даже едва не вырвался, но хватка хантеров была крепка.
– Чего это он?
– Бежать хочет, сученыш, чего ж еще.
– В стенах цитадели? – засмеялся Йен. – Он дурак?
Пленник яростно замычал. Похоже, у него был не только мешок на голове, но и кляп во рту.
– Сквернословит и богохульничает, мерзавец, – осерчал Шон и вновь ударил пленника. – Хочешь, капитан? Тоже можешь врезать…
Почему бы и нет, в конце концов? Хоть какое-то разнообразие среди унылой каждодневности. Явно приободрившийся Йен подошел к пленнику и одарил его полновесным ударом под дых. Связанный крякнул и обмяк.
– Эй, полегче! Он нам пока живой нужен! – забеспокоился Арчер.
– Да на кой он вам живой-то? С живыми хлопот больше.
– Покуда не заплатят. А там пусть хоть колесуют, хоть четвертуют, хоть вепрям скармливают.
Хантеры бросили бесчувственное тело пленника в повозку.
Шон кивнул Йену.
– Открывай ворота, друг. Мы покидаем сию негостеприимную обитель.

* * *

Крошка Четт поерзал на ветке высокого дерева, разгоняя кровь по жилам онемевших ног. Солнечный диск растворился в кронах деревьев, и похолодало. Осень. А впереди нелегкая для лесного братства зима. Холода больше, пищи меньше. И предательские следы на снегу, которые могут выдать их убежище. Сейчас они обитали в Гретанвудском лесу. Но сегодняшнее происшествие переполошит все королевство, и они поспешат подальше на восток. На зимовку лесной король Роберт уводил своих людей в глубокие чащи Змиевых лесов. Подальше от лордов и их цепных собак.
С высоты Четту открывался неплохой вид. Вдалеке стояла цитадель вестников. Сумерки брали свое, и подробности прятались от взора. Но телегу с кобылой Четт все же углядел.
Лесные разбойники услыхали тихий птичий свист, что изобразил Крошка Четт. Да, осенью те птицы, что не улетели на юг, чаще безмолвствуют, грустя по весенним играм и лету, и оттого разбойникам сложнее подавать друг другу знаки. Но на дворе септица, первый из осенних месяцев. Птичий щебет пока не удивит случайного путника.
– Уже едут? – послышался с соседней ветки шепот его старшего брата, Джона Мясника. – Что-то не вижу.
– Зато я вижу. Едут.
– Ох и глазаст же ты. Ну смотри, чтоб никого более не было.
– Знаю.
Крошка продолжал вглядываться в сгущающийся мрак, но ничего иного разглядеть не мог. Лишь повозка с единственной кобылой.
Лучники уже натянули тетивы на две трети. Остальные держали наготове топоры и короткие, как их еще называли в Гринвельде, разбойничьи мечи. Карл Лысая Гора тяжело покачивал в широченной ладони внушительный кистень.
И сам лесной король Роберт был здесь. Хоть соратники горячо возражали против того, чтобы он участвовал в сегодняшней вылазке. Но иначе предводитель разбойников поступить не мог. Если затея обернется против них самих, то он будет с братьями, а не станет отсиживаться в укромной пещере, пока их убивают, увечат, заковывают в кандалы.
Телега въехала в лесные заросли; двигалась она медленно. Один из седоков раскатисто чихнул. Это тоже был знак.
– Порядок?
Голос Лысого Карла прозвучал прямо над ухом Шона Арчера, словно говорила свисающая ветка, а не прятавшийся за деревом разбойник.
– Ну, половина дела сделана, – отозвался Арчер. – Да нет за нами никого, не таись.
Из зарослей вышло с дюжину человек, которые обступили телегу. В их числе и сам Роберт.
– Олвин цел? – спросил лесной король.
– Ну, когда мы уходили, был цел.
– Уверен, что у него все получится?
– Этому парню словно все Двенадцать помогают. Из престола бежал, а оттуда подавно выберется.
– Олвин… – прохрипел сквозь мешок пленник, лежавший в телеге. – Так это был Олвин Тоот…
– Именно, преподобный, – хмыкнул Арчер, обернувшись. – Он самый. Говорил я тебе, гони пятьдесят костяных монет. Так нет же… Пожадничал.
– Кто вы, будьте вы прокляты… Вы не охотники торговой гильдии…
– Мы, достопочтенный Деранс Ментан, те, кого ты повстречать хотел бы меньше, чем тринадцатого.
– Это хранитель? – кивнул Роберт на пленника.
– Ага. Ох и струхнул же я, когда мы с ним уходили. Но нет, пронесло. А потом струхнул на опушке, когда он чуть концы не отдал. Задыхаться начал. Пришлось кляп вынуть. Болтун у его глотки нож всю дорогу держал, чтоб не пикнул.
– Ну, добро, – кивнул Роберт. – Гора, возьми людей, и сопроводите преподобного в нашу гостеприимную резиденцию.
Когда клира уволокли, лесной король позвал Джона Мясника:
– Слезай. Четта все равно не переглядишь.
– Да, Роберт, – отозвался Мясник и вмиг оказался на земле.
– Садись в телегу. Покойник и Болтун – с тобой. На всякий случай. Отдашь подводу, кобылу и вот… – Он протянул горсть медяков и один сильверин. – И напомни Барнсу уговор: телегу сегодня же на дрова. А кобылу с рассветом – на Южный рынок. Да пусть не особо торгуется.
– Все сделаем, – кивнул Джон.
Вскоре телега укатила, а прочие разбойники остались ждать возвращения Олвина Тоота.

* * *

Все произошло быстро, как вспышка молнии. Дни подготовки не прошли даром. Вестник и два латника валялись бездыханными. Клир-хранитель, не успев и вскрикнуть, оказался на полу, его рот сжимала ладонь Болтуна. Потом перемена одежды, без лишних слов и проволочек. Клир превратился в пленного Олвина, а на Олвине оказалось темно-серое облачение.
Выпустив разбойников с пленником, Тоот запер дверь изнутри. Когда-то он сам был вестником и хорошо знал порядок: в покой клира-хранителя никто без вызова не входит. Конечно, за те восемнадцать лет, что Олвин провел на Мамонтовом острове, многое поменялось. В цитаделях появились наемные латники, а некоторые цитадели орденский престол продал. Но Олвин надеялся, что это старое правило действует и поныне.
Тоот печально посмотрел на убитого им вестника, что лежал в луже крови, продолжавшей медленно истекать из разрезанной шеи. Как могло случиться, что вестник убивает вестника? Конечно, этих бедолаг латников тоже жаль, но вестник… Это ведь братство. И Олвин вестник. А значит, этот мертвец, имени которого он не знал и лица которого никогда ранее не видел, брат ему. Павший от его руки…
Хотя он же убил и самого́ великого магистра Зеленого ордена. А что оставалось? Бежав из многолетнего рабства на Острове Колдунов, Олвин немедленно явился к великому магистру с тревожной вестью: колдуны вырастили двойника короля Хлодвига Эверрета Четвертого, правителя Гринвельда. Олвин знал это наверняка. Знал он также, что корабль с демоном-двойником, как только течение в океане Предела сменило направление, взял курс на северо-восток. Ясно было, что демона переправляют в Гринвельд. Для чего? Догадаться нетрудно. Настоящего короля хотят подменить порождением злейших врагов королевства. Тому было подтверждение: случайно Олвин узнал, что через леса королевства движется отряд молчаливых мангусов. Тоже детища колдунов. И стоило лишь Олвину Тооту, верному клятве вестника, выложить все это великому магистру, Созомену Вульдегорну, тот сразу попытался Олвина отравить, за что и расстался с жизнью. Вульдегорн все знал. И о демоне, и о замысле колдунов.
Да, великий орден вестников уже не тот. Раньше в страшном сне не могло присниться, чтобы Зеленый орден оказался замешан не просто в кознях против короля, но и в сговоре с иноземным врагом. А значит, нельзя обойтись без братоубийства. Нельзя, покуда не будет удален жуткий нарыв, поразивший крепкий некогда организм братства.
За окном сумерки быстро поглощали все вокруг. Олвин достал из крохотного мешочка на поясе золы и измазал лицо. Сумерки, пока еще не зажглись всюду факелы, лучшее время, чтобы выбраться в окно и, оставаясь незамеченным, взобраться по стене наверх. В тайную комнату башни, святая святых каждой цитадели ордена. А потом так же незаметно покинуть это место. Медлить было нельзя: пусть своевольно являться к хранителю не положено, но на ужине заметят отсутствие Деранса Ментана, его сенешаль все же постучится в дверь. И когда никто не ответит… станет худо…

* * *

Глубоко за полночь. Холодно. Лунный свет – не солнечный, не согревает. Крошка Четт что-то затих там, на дереве. Не уснул бы. А, нет. Вот он снова щелкнул языком, как и велел ему Роберт: внизу должны знать, что дозорный не спит. Да и не сможет Четт заснуть. Свалится непременно. Сон у него беспокойный. Не то что у его братца Джона Мясника. Он, словно кот, уснет и на жердочке, хоть и дороден не в пример этому рыжему цыпленку Четту.
– Заждались? – Тихий, уверенный голос прямо у левого уха.
Роберт вздрогнул и, обернувшись, резко поднял свое оружие.
– Проклятье, – прошептал он, уставившись на едва различимое в лунном свете перемазанное сажей лицо. – Как ты здесь очутился? Кругом листва лежит, а ты без звука…
– Ветер чуешь? – улыбнулся Олвин. – Когда сильный порыв ворошит листву, иди. Только шагай не ровно, как звонарь в колокол бьет. Шаг – досчитай до одного, еще шаг – до трех, еще шаг – до двух…
– А за каким бесом ко мне так подкрадываться?
– Так издали не разглядеть, что это сам лесной король. Корону ты не носишь. Капюшон вместо нее, – продолжал улыбаться опаснейший преступник королевства, за голову которого была обещана неслыханная награда.
– Нашел, что искал? – спросил Роберт.
– И даже более того. Только не разобрался, что это. Наш пленник, надеюсь, мне в этом поможет. Он, к слову, жив еще?
– В убежище уводили живым. А денег добыл?
– Ну, до сокровищницы не добрался. Не до того было. Но горсть пегасов и один лик принес. Да и не ради денег жизнями рискуем…
– У каждого свой интерес.
– Согласен. Шагов триста назад я слышал далекий лай и крики. Тревога в цитадели. Собак по следу небось пустили уже. Листва пожухлая их замедлит, но не сильно.
– Ты что же, шаги свои считаешь?
– Уже нет, Робб. С годами начинаешь чувствовать число шагов, как чуешь холод или пекло, зловоние или благоухание. Я как-никак боевой вестник Зеленого ордена.

Глава 2
Знойные пески и «шагающие горы»

Наследный принц Гринвельда Леон Эверрет за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь не встречал такого животного. Хотя, с тех пор как прибыл королевским посланником в империю Тассира, он подрастерял способность удивляться. Леон повидал могучих слонов и свирепых боевых носорогов. Он увидел собственными глазами настоящего, а не нарисованного пешего дракона. Причем не какую-нибудь мелочь, едва крупнее куропатки, а самого́ тиранодракона, которого загнали и убили на потеху высокородной публике в загородной резиденции императора Шерегеша Двенадцатого.
А теперь вот это странное животное, которое должно было заменить в охотничьем походе коня. Выглядело оно весьма нелепо и на коня совсем не походило. Четыре тонкие лапы с широченными копытами, никогда не знавшими подков. Длинная шея. Морда, которая, казалось, постоянно ухмылялась и выражала полнейшее если не презрение, то равнодушие ко всему, что вокруг, в том числе к хозяину. Хвост совсем тонкий и короткий, совершенно не прикрывающий срамное место. Но самое удивительное – это два холма на могучей спине. Между ними находилось особое седло, оказавшееся весьма удобным. Оно даже имело мягкую спинку, на которую можно было откинуться. От спинки тянулись вверх тростины, которые поддерживали шелковый навес, защищавший от палящего солнца.
– Бактриан? – переспросил принц.
– Да, – кивнул Фатис Кергелен. – Или просто бактри. На вашем языке это животное называется верблюд.
Пусть охота на пеших драконов – привилегия знатных особ, лысый, круглоголовый ученый раб, к тому же евнух, Фатис Кергелен отправился на нее тоже. Хотя принц Леон уже стал что-то понимать в тассирийском наречии, его сквайр Кристан Брекенридж также учил язык, а знавший его немного до визита в империю охранитель Леона сир Харольд Нордвуд постепенно пополнял свой словарь, без недопонимания все равно не обходилось. Именно поэтому с гринвельдскими посланниками был отправлен толмачом раб Кергелен, в совершенстве владевший обоими языками.
Процессия собралась внушительная. Чуть более полусотни одних только всадников на верблюдах, и половина всадников – вооруженные воины. С десяток верблюдов тянули огромную повозку, назначение которой Леону было непонятно.
Среди знатных особ гринвельдский принц знал мало кого. Сам император от охоты воздержался, объявив, что она устроена в честь заморских гостей, а не его божественного величия. Но, как оказалось, среди них был ниччар. Так называли в Тассирии главного полководца императорской армии, имя которого Леон никак не мог запомнить. Зато внешность ниччара тассирийского забыть было нелегко. Пятидесятилетний великан был необычайно могуч, хотя Леон давно был уверен, что все тассирийцы малорослы. Ниччар носил сверкающие на солнце черные усы, которые обильно смазывал какими-то маслами, чтобы закрученные кончики смотрели вверх, и узкую бородку клином. Взгляд больших черных глаз был свиреп. Старый шрам спускался со лба на скулу, по пути рассекая правую бровь. Весь его вид говорил о том, что это сильный, бывалый и умелый воин. Леон мог бы радоваться, что они теперь в союзниках и что тассирийской армией командует такой человек. Однако он так и не забыл жуткое действо, когда на пиру в загородной резиденции императора был устроен потешный бой, во время которого тассирийские воины расправились с тысячами пленников и рабов, оружие которых не годилось даже для защиты от диких собак. Столь бессмысленная жестокость поразила принца надолго. Может, на всю жизнь.
Караван неспешно двигался на юг. Верблюды оказались не из тех животных, которых можно пришпорить и пустить в галоп, хотя, как поведал Кергелен, когда захотят, они умеют быть резвыми.
Леон поначалу удивился, увидев Фатиса в седле. Ведь рабам не только воспрещалось носить парики, но и сидеть верхом. Однако, как выяснилось, на верблюдов запрет не распространялся. Только на лошадей и слонов.
Нежелание куда-либо спешить было свойственно не только двугорбым животным. Вся жизнь в Тассирии текла медленно и томно. Кипучую деятельность можно было наблюдать лишь на пристанях и на рынке. В иных же местах тассирийцы вели себя так, словно спешка – жуткое прегрешение. Видимо, это из-за солнца. Оно жарило, не зная никакой пощады. Иногда, крайне редко, на небе появлялись облака, но их было так мало, что они едва бросали тень на диковинный знойный мир. А вот дождя за те долгие недели, что Леон со спутниками пробыли в империи, не было. Как только тассирийцы умудрялись что-то выращивать?
Во второй половине дня, когда миновали обширные угодья, относящиеся все к той же загородной резиденции, Леон получил ответ. Караван двигался по дороге, вымощенной каменными глыбами. Неизвестно, как этого удалось добиться, но камни были совершенно плоскими и плотно подогнаны друг к другу. Слева по ходу лежали огромные зеленые поля. Тут и там можно было разглядеть трудящихся крестьян и тележки с мулами. Некоторые мулы не тянули тележки, а несли большие плетеные корзины по бокам. Через равные промежутки гладь полей пересекали зеркальные полосы оросительных каналов.
– На востоке протекает великая река Гибракта. Каналы идут от нее, – пояснял Фатис Кергелен. – И этим каналам уже почти тысяча лет…
Все это было, конечно, весьма занимательно, но рассказы о повадках верблюдов и о великих трудах по орошению пустыни Леон слушал рассеянно. Более всего мысли молодого гринвельдского принца занимала Инара, прекрасная наложница императора Шерегеша Двенадцатого, одна из трех его мильнери, девственница, которая должна была пройти инициацию, то есть возлечь с повелителем и лишиться невинности. В то самое время, пока Леон, потерявший всяческий покой от любви к девушке, на которую даже смотреть нельзя, будет участвовать в глупом развлечении, именуемом охотой на пеших драконов.
Леон вспоминал ночи, что он провел на верхней площадке башни, рядом с соломенным истуканом, изображающим стража с большим луком. Вспоминал, как предложенная ему, дабы скрасить одиночество, рабыня Шатиса отвела его на эту площадку и показала лицо Инары, обычно скрытое от посторонних глаз вуалью. Тогда он почувствовал, что земля, весь сущий мир ушли из-под ног. Тогда он понял, что впервые полюбил. Следующей ночью чувства снова привели его на площадку, и непостижимым образом на свою террасу вышла и Инара. А потом он слушал ее голос, томно и с мягким акцентом произносивший его имя.
Теперь он не мог представить, как переживет грядущие ночи, вдали от императорского дворца, вдали от нее. Как можно дышать, если нет воздуха? Как можно жить дальше, если не подняться на вершину башни и не встретиться глазами с ней? А потом дарить друг другу улыбки и вместе любоваться звездами.
Совсем недавно он лишь хотел увидеть лицо той, чьи глаза под розовой вуалью его так манили. И то, скорее из любопытства. Потом он увидел ее лик, и захотел услышать ее голос…
– Леон, – сказала она тогда.
И голос ее был столь же прекрасен. Теперь он жаждал большего. Он хотел ощутить бархатистость ее ладони, вкус ее губ, запах волос, тепло дыхания, услышать вскрик наслаждения…
«Леон, Леон! – кричал то и дело он мысленно и почему-то голосом своего бывшего наставника Вэйлорда. – Опомнись! Она собственность императора! С каждым разом ты жаждешь большего и однажды пожелаешь ее отнять у Шерегеша! Во что бы то ни стало отнять! Но ведь ты принц Гринвельда, а он император Тассирии! Бестолковый юнец, тебе что-нибудь говорит слово „война“?!»
«Будьте вы все прокляты! Я люблю ее!» – вопил в черепе уже его собственный голос.
Леон тряхнул головой и попытался сосредоточить внимание на верблюдах и людях. Скорей бы уже появились эти проклятые пешие драконы. Пусть хоть что-нибудь отвлечет его от тоски и тревоги. И от мысли, что в ночь, когда Инара окажется в постели с императором, он бы с удовольствием перерезал напомаженному старикашке глотку раньше, чем тот окропит ложе кровью поруганной девы…
Фатис Кергелен позволил себе выдвинуться вперед. Поравнявшись с Харольдом Нордвудом, завел оживленную беседу. Видимо, раб заметил, что принц Леон слушает его совершенно безучастно.
Молодой сквайр Кристан Брекенридж едет справа и тоже невесел. К слову, племянник главы дома Брекенриджей, чьим фамильным гербом являлись акульи челюсти, был ровесником принца. Обоим по восемнадцать. Однако Леон почему-то всегда ощущал себя старше. Может, из-за характера своего, более жесткого и полного пороков. Может, из-за того, что Кристан выглядел слишком юным даже для своего возраста.
Оруженосец старался не смотреть в сторону принца и уж подавно не осмеливался заговорить. Его снедала обида на Леона. И наверняка молодой Брекенридж тосковал по своей Никки не меньше, чем Леон по Инаре.
Еще недавно принц злился и бранился на своего сквайра за то, что тот поддался чувствам к временной наложнице, но теперь и сам, наверное, выглядел так же жалко и подавленно, не в силах думать о чем-то другом, кроме улыбки Инары.
Леон отвел взгляд от Кристана.
Единственным из четырех гринвельдцев, прибывших в Эль-Тассир на неказистой галере «Соленый ветер», кто не последовал с караваном в земли пеших драконов, был Уильям Мортигорн. Сын королевского казначея барона Филиппа Мортигорна происходил не из рода воинов. Его больше занимали товары, монеты, переговоры с купцами. Билли долго упрашивал Леона поручить ему торговые дела, лишь бы не пришлось ехать на охоту. Принц дал согласие. Пусть ищет в столице империи владельцев соляных копей и налаживает с ними знакомства. Глядишь, и соль в Гринвельде дешевле станет его стараниями. К тому же Леон и сам был не прочь отдохнуть от общества младшего Мортигорна, которого считал недалеким и нудным. Хотя глуп-то он, может, и глуп, но искать выгоду мастер не хуже отца.
Весь день прошел под палящим солнцем, и на приближение к землям пеших драконов, простирающимся на юге империи, не было ни малейшего намека. По бокам от дороги тянулись то широкие поля с оросительными каналами, то деревушки, в которых дома словно росли из местной сухой земли бледно-желтого цвета.
На закате процессия достигла крупного поселения на берегу реки. Стоящие вокруг пальмы давали тень, что облегчило бы участь путешественников, если бы солнце еще не зашло. Леон сокрушался, что покинуть этот уютный уголок империи придется именно на рассвете.
– Здесь мы проведем ночь, мой господин, – сказал ему Фатис. – Гостевой дом весьма хорош.
Он был прав. Гостевой дом представлял собой четырехугольное здание с большим мраморным бассейном во внутреннем дворике. Вода, похоже, поступала прямиком из реки. С крыши, на которой под шелковыми навесами располагалась трапезная, открывался вид на славный городок, где царило умиротворение. Суета была заметна лишь на пристанях. Там разгружали и загружали широкие речные галеры. Несколько судов прошли мимо. Два – с юга на север, одно с мрамором, другое с деревом. И одна галера двигалась с севера на юг, против течения. Что она везла, разобрать не удалось. Похоже, людей на ней было больше, чем груза.
Леон долго еще стоял на крыше, разглядывая речную гладь, корабли и город. Даже после захода солнца почти все было видно: свет полной луны мерцал на воде и на огромных пальмовых листьях, а с кораблей светили фонари. Леон все вспоминал ночь перед выступлением в поход, когда он и она прощались. В тот раз они не улыбались. И звездами не любовались. Лишь смотрели друг на друга с тоской. Инара стояла печальная и прекрасная, прижав ладони к груди. Там, где билось сердце. И Леону казалось, что он гибнет – его убивает мучительное понимание того, что он не в силах ничего изменить. Так они и попрощались, не проронив ни единого слова, высказав нежность одними лишь взглядами…
После скорбных раздумий он все же спустился в свои покои и улегся в постель, ничуть не рассчитывая уснуть. Он был уверен, что тоска и тревога не подпустят к нему сон. Однако усталость от дневного перехода и предыдущих бессонных ночей взяла свое. Принц Гринвельда погрузился в крепкие объятия забвения.

* * *

С рассветом путешествие возобновилось. Караван двигался дальше на юг, огибая то и дело рыжие скалы, которым за бесчисленные тысячелетия песчаные ветры придали самые причудливые очертания. Постепенно скалы сменились холмами, усыпанными острыми камнями. Растения встречались все реже. Иногда путь пересекали стайки разной величины перекати-поле. Чуть погодя воздух наполнился стуком и какой-то странной пылью. Миновав невысокий каменистый хребет, Леон увидел огромный карьер, где копошились тысячи людей. Многочисленные охранники расхаживали по краям карьера. Ниже, на узких террасах, орали и взмахивали плетьми надсмотрщики. А на самом дне трудились изможденные, невероятно худые, полуголые люди. На них не было ничего, кроме набедренных повязок и бронзовых ошейников. Внутри полого ошейника постоянно шумели перекатывающиеся камешки: если закованный и нашел бы силы сбежать, то едва ли смог бы надолго затаиться с такой погремушкой на шее. Несчастные дробили породу. Одни камни отбрасывали в сторону, другие несли наверх и бережно укладывали в повозки. В основном наверх шли черные глыбы или корзины с такими же камнями, но поменьше.
В одном из углов карьера находилась яма. Вот к ней потащили два тела. Перед тем как скинуть их в яму, охранники отсекли головы, чтобы забрать ошейники. Люди умирали, но работа не прекращалась.
Караван неторопливо обходил полный боли и страданий карьер.
– Фатис! – позвал принц.
Евнух отстал от Харольда Нордвуда, с которым было вновь завел беседу, и поравнялся с принцем.
– Да, мой господин?
– Расскажи-ка мне, что это за место? Каторга?
Кергелен обвел мрачное место взглядом так, словно только что его заметил. Затем вздохнул и отрицательно покачал лысой головой.
– Мой господин, эти люди – не каторжники. Рабы.
– Рабы?
– Да, мой принц. Просто рабы. Как видите, жизнь у рабов бывает совершенно разной. Взгляните на меня или припомните вашу наложницу Шатису. А теперь посмотрите на них. Многие даже не представляют себе, что есть другой мир, кроме этой огромной ямы, где добывают пламенные камни. И мало кто из них знает, что́ такое старость.
Леон хмуро смотрел на проплывающий слева от каравана карьер.
– Это какое-то… варварство.
– У вас в Пегасии… в Гринвельде, тоже ведь некогда было рабство? – едва заметно улыбнулся Кергелен.
– Было, – нехотя кивнул Леон.
– И что, ваши подданные стали счастливы и позабыли нужду, после того как рабство отменили?
– Откуда мне знать?
– Дайте рабам свободу, и они тут же захотят чего-то еще.
– Ты и сам раб! Отчего же оправдываешь эту дикость?
– Когда пес, всю жизнь сидевший на цепи у строгого хозяина, лишается и цепи, и хозяина, он может умереть от тоски. – Улыбка Фатиса стала более явственной.
– Так ты себя псом считаешь?
– Пес может легко одолеть человека. И бегает быстрее. И нюх у него острее. Так ли уж плохо походить на пса?
– Зато волка на цепь не посадишь! – оскалился Леон.
– Мне казалось, что вы, судя по имени, лев.
– Воспитан я как волк, – гордо произнес принц, снова вспомнив о наставнике Вэйлорде.
Вот уж не думал Леон, что это будет вызывать столько гордости. Он скривился в усмешке. Раньше принц не сильно жаловал десницу отца – слишком много боли и жестокости осталось в памяти от упражнений. Но теперь-то наступало понимание, что целью Вэйлорда было не унизить наследного принца, а воспитать достойнейшего воина.
– Вы верно подметили, что волк не собака и на него ошейник не нацепить. Но простите мне дерзость, господин: не стоит так явно показывать недовольство подобным зрелищем. Вельможи его божественного величества непременно это заметят.
– Собака – не волк, а рабы, значит, не люди? – фыркнул Леон. – В чем их вина? Всего лишь в происхождении?
– Взгляните еще раз на карьер, мой господин. Мимолетного взгляда достаточно, чтобы заметить: на одного стражника приходится дюжина рабов. А то и больше, ведь мы видим не всех.
– И?
– Так, быть может, они действительно заслуживают своей участи, раз столь покорно ее принимают, несмотря на численное превосходство?
Леон задумался. Неужели в этих жестоких словах есть доля истины?
– Скажи-ка, раб, а ты сам как бы себя повел, окажись на их месте? Что бы ты сделал? Поднял мятеж?
Фатис ухмыльнулся, слегка склонив голову.
– Мой господин, рабу запрещено произносить это слово.
– Тогда произнеси одно из двух простейших слов: да или нет.
– Чтобы честно ответить на этот вопрос, мой господин, я должен оказаться на их месте и испытать на своей шкуре все то, что испытали они.
– Но ведь ты не хочешь на их место?
– Нет, благородный принц, я не хочу на их место. Мне неплохо и на своем.
– Но что, если хозяин вдруг отправит тебя на каменоломню?
– Простите, господин, но я ученый раб и весьма дорого стою. Мои знания…
– Но ты раб! Раб! И твоему хозяину может взбрести в голову все, что угодно. Скажем, он найдет раба поученее. Или ему не понравится, как ты смотришь на его детей. Или он просто будет пьян и решит позабавиться. Он твой хозяин. А ты раб. Ты же не посмеешь возразить? Ты же само слово «мятеж» произнести не можешь. Не говоря уже о том, чтобы надеть парик или сесть на благородного скакуна. Ты раб, Кергелен.
Принц презрительно усмехнулся, глядя на евнуха. Тот ничего не ответил.
Оставив мрачную каменоломню далеко позади, во второй половине дня караван достиг Моря Зноя. И слово «море» звучало как издевка.
До самого горизонта, а может, и дальше, гораздо дальше, чем простирался человеческий взгляд, сплошь тянулись застывшие волны барханов, с их гребней стекали тонкие струйки песчинок, гонимых порывами раскаленного ветра. Это был совершенно мертвый и адски жаркий мир, не знающий пощады ко всему живому. И это «море» им предстояло пересечь.
Песок хрустел под широкими ступнями верблюдов, и Леон осознал, сколь великолепны эти животные. Они долго могли обходиться без еды и, что еще важнее, без питья. Чем дальше на юг, тем больше люди изнывали от жары, даже под шелковыми навесами седел. А верблюды спокойно, неустанно двигались себе вперед. Их широкие сдвоенные копыта не проваливались в горячий песок.
Через несколько часов Леон высунулся из-под навеса, чтобы осмотреться. Теперь волны песка, медленно катящиеся по Морю Зноя, занимали весь окоем. Мир словно вымер, высох и перемололся в желтый порошок. Глядеть по сторонам было страшно: не было ничего в этой вселенной, кроме песка, зноя и верблюдов, которые, казалось, переживут седоков.
Сир Харольд Нордвуд приблизился к принцу.
– Леон, я слышал, здесь бывают песчаные бури.
– Неужто богам мало было просто создать иссушенный ад? – прошелестел сухими губами наследник гринвельдского престола.
– Я слышал, такая буря несет тучи мелкого песка и застигнутые ею слепнут, ибо она выдирает этим песком глаза. И даже можно задохнуться…
– Сейчас другая пора, мой господин, – послышался голос Фатиса. – В это время года бури редкие и слабые. Не стоит тревожиться.
– Какая досада, – произнес всю дорогу молчавший Кристан Брекенридж. – Я был бы рад сейчас ветру.
– Поверьте, молодой господин, здесь лучше без ветра. И обещаю: ночью вы вспомните дневной зной с благодарностью.
Леон взглянул на евнуха.
– Что это значит?
– Ночью в пустыне настолько же холодно, насколько жарко днем. А нам в Море Зноя предстоит провести две ночи.
Кергелен говорил бесстрастно, даже, пожалуй, с какой-то толикой превосходства. Видимо, он так решил отыграться за слова, сказанные Леоном у каменоломни.
Пару часов спустя жажда стала невыносимой, во всяком случае для людей. Несколько всадников быстро двигались вдоль каравана и раздавали маленькие кожаные мехи с водой, собирая опустевшие.
– Да здесь всего пять глотков! – возмутился Кристан, глядя на сосуд с вожделенной жидкостью. – Это же издевательство над страждущими!
– Молодой господин, я думаю, вам следует знать кое-что о правилах жизни в пустыне, – улыбнулся евнух. – Во-первых, здесь нельзя сразу много пить. Сердце может попросту не выдержать. Либо вы начнете сильно потеть, и бо́льшая часть воды испарится. Растягивая же воду на крохотные глотки, вы даете телу столько влаги, сколько и нужно. Не больше и не меньше. Потому мехи эти столь малы – чтобы не было соблазна напиться вдоволь. Здесь, в пустыне, важен холодный расчет, а не бездумное потакание желаниям.
Принц решил это запомнить. Весьма полезное знание для краев, где он только что приступил к двухлетней миссии посланника Гринвельда.
К вечеру, когда солнце стало заходить, все почувствовали некоторое облегчение. Однако ненадолго. С наступлением ночи пустыня действительно стала неприятно холодна. И если поначалу вечерняя свежесть радовала после дневного зноя, то ночь заставила стучать зубами и вспоминать жару как благодать.
Лишь верблюдам было все нипочем.
Люди закутались в шерстяные одеяла, все это время висевшие в скатанном виде за вторым горбом. Затем они крепко привязались к седлу, чтобы не упасть во сне. Спать приходилось на ходу.
Однако Леон в этот раз сну не поддался. Он смотрел на звезды. В небе пустыни они горели необычайно ярко и как будто были ближе. Любуясь ими, принц думал об Инаре. О своей драгоценной путеводной звездочке…
Под утро принц все же сомкнул глаза и погрузился в дремоту, но вскоре его разбудило неприятное ощущение духоты, ведь он был закутан в теплое одеяло.
– Мне кажется, мы обречены брести среди этих песков всю оставшуюся жизнь, – простонал Кристан, выпивая последние капли из меха.
Леона настигало то же ощущение, стоило ему посмотреть по сторонам. Все те же бесконечные барханы. Все та же цепочка следов за караваном, казавшимся вереницей последних людей и животных на земле. А ветер неумолимо застилал эти следы мириадами песчинок. Гринвельдцы уже почти позабыли причину, по которой направились в поход. Казалось, весь смысл их существования свелся к блужданиям среди знойных барханов.
Однако ближе к полудню одиночество охотничьего каравана было нарушено. Первым чужака заметил Харольд Нордвуд. Он придержал верблюда, чтобы поравняться с принцем.
– Леон, взгляни. Может, почудилось мне?
И он указал в сторону высоченного бархана, на гребне которого стоял верблюд с седоком. Всадник был укутан в странные одежды, и с этого расстояния нельзя было разглядеть его лица. Он спокойно наблюдал за караваном. Похоже, тассирийцы его тоже заметили. Вельможи вполголоса обратились к солдатам, и те передавали распоряжения по цепочке.
– Фатис, в чем дело? – окликнул принц евнуха.
– Песчаный народ поблизости.
– И что это значит?
– Песчаный народ – это дикари, живущие в пустыне. Они не признают власть империи, живут по своим варварским законам. Сей всадник – разведчик одного из кланов песчаных людей. А если мы видим разведчика, значит поблизости отряд.
– Так мы в опасности?
– Сомневаюсь, мой господин. Они едва ли посмеют напасть на столь многочисленный и хорошо вооруженный караван. Но быть готовыми к этому все же необходимо.
Нордвуд сжал рукоять меча, вперив взгляд в дикаря.
– Отчего же ваша армия не приструнит непокорных варваров? – спросил он.
– А есть способы? – усмехнулся Кергелен. – Если отправить десяток легионов, то восемь навеки останутся в пустыне только из-за жары. Пустыня велика, бегать за дикарями можно годами. Ветер дует здесь всегда, и он быстро стирает любые следы. И если кто и чувствует себя в пустыне столь же хорошо, как сами песчинки, то это песчаный народ.
– Как же эти варвары выживают? – удивился принц.
– Это ведомо лишь богам и им самим. Но не пытайтесь встретить кого-то из них, чтобы расспросить об этом. На золото, сапфиры и изумруды они едва ли позарятся. Но если у вас есть вода, они нападут непременно. Вода для них наивысшая ценность. И глоток ее порой стоит дороже человеческой жизни, кем бы этот человек ни был, рабом ли, господином.
Десятки пар глаз внимательно наблюдали за варваром, как и он следил за караваном. Принц смотрел на него, пока не затекла шея. Он все ждал, что на границе между песком и синим небом вырастут еще десятки, а то и сотни свирепых воинов. Однако этого не случилось. Разведчик медленно развернул верблюда и скрылся за барханом.
Вскоре несколько всадников принялись разносить по каравану еду. В основном сушеные и вяленые плоды. Трапезничать пришлось скромно и снова на ходу…

* * *

Тот миг, когда верблюды ступили на каменистую почву с редким низким кустарником и угнетающе однообразный песок остался позади, можно было назвать благословенным. Это случилось утром после второй ночевки в пустыне. На пути вновь вырастали обточенные песчаными бурями глыбы. Фатис уверял, что когда-то здесь были величественные горы, но за тысячи тысячелетий беспощадные песчаные ветра обточили их, превратив в разбросанные валуны размером с дом или крепость. Спустя еще несколько миль возникла низина с пальмами и небольшим озером. Только настойчивые уговоры евнуха удержали гринвельдцев от соблазна упасть на берег и, засунув голову в воду, напиться вдоволь. Обпиваться на солнцепеке нельзя, об этом он уже говорил, да и вода в озере была илистой.
А вот верблюдам позволили утолять жажду сколько угодно. Перед этим солдаты, встав у берега, протрубили в большие рога. Леон не понял зачем. Оказалось, что здесь водятся крокодилы, а особый звук медных труб гонит их к противоположному берегу. Кергелен поведал, что этот звук похож на вопль пеших драконов, которых крокодилы опасаются. Это еще не земля пеших драконов, но некоторые из них частенько забредают сюда. Потому малосимпатичные жители озера пеших драконов знают хорошо.
И Леон, и Кристан, и Харольд слышали раньше об этих опасных тварях – крокодилах, но видели их впервые. Заметив, с каким любопытством Леон смотрит на плавающие в мутной воде туши, издали напоминающие гнилые бревна, Фатис улыбнулся.
– Мой господин, уверяю вас, очень скоро вы увидите нечто более удивительное. Осталось совсем немного.
Евнух не обманул. Еще несколько часов пути, и растительность стала гуще и зеленее. Правда, в основном это была жесткая трава и какая-то весьма крупная разновидность хвоща. Караван словно подошел к краю одного мира, за которым начинался другой. Степь, сменившая пустыню утром, внезапно закончилась обрывом высотой футов в пятьсот, и этот обрыв тянулся в обе стороны сколько хватало глаз. А внизу буйствовали сочные зеленые тона. Нижний мир заполняли огромные деревья и кусты. Между зарослями текли ручьи, шлифуя пеструю гальку. Еще дальше, на горизонте, вздымались горы с пологими склонами. Из вершины одной из самых далеких вился черный дымок.
– Здесь обитают драконы, – с улыбкой возвестил Кергелен.
Караван повернул направо. Как объяснил евнух, где-то там должна была быть удобная дорога для спуска в бескрайнюю зеленую долину. Однако прежде, чем они достигли этой дороги, вся процессия еще долго двигалась по краю, благодаря чему гринвельдцы могли насладиться сказочным видом. А чуть позже их ушей достиг нарастающий гул и некие утробные мычания. Леон хотел было спросить, что это такое и кто издает такие звуки, как вдруг увидел нечто поразительное. С юга через заросли двигалось стадо невиданных существ. Некоторые были настолько высоки, что их головы высились над большинством деревьев. Но только когда чудовища вышли на простор, к самому широкому ручью, появилась возможность оценить их размеры. Длина самых крупных достигала ста двадцати футов! Высота превышала двадцать! И это если они не поднимали голову на невообразимо длинной шее. Странное существо выглядело так, словно удав проглотил слона, ноги и туловище которого теперь торчат из змеиной шкуры. Туловище походило именно на слоновье, но увеличенное настолько, что подобный зверь слона-то и не приметил бы. А шея и хвост были воистину змеиными, если бы существовали столь огромные змеи. Голова же казалась до нелепости крохотной. У крупнейшей особи голова не превосходила по размерам бычка. Чудища двигались неторопливо, их длинные хвосты лениво извивались, а шеи покачивались. Крупные громко мычали, следя за детенышами; самые мелкие были величиной с молодого слона. Рядом без всякой опаски кружили птицы и даже иногда садились на спины ужасных гигантов…
– «Шагающие горы»! – возвестил Кергелен, не слишком трудясь скрыть улыбку, которую вызвали изумление и испуг гринвельдских гостей. – Самые большие из известных пеших драконов!
– О боги! Мы должны спуститься в эту преисподнюю?! – воскликнул Кристан Брекенридж.
– Не стоит тревожиться, молодой господин. Чем они больше, тем медлительнее. И для человека не опасны, если только не вставать на пути у стада. Их пища – листва. Плоть они не едят и даже боятся запаха крови.
– И это на них мы будем охотиться? – выдохнул Нордвуд. – Боги, сколько стрел надо всадить в одного, чтобы он почувствовал щекотку?
– Нет, господин, мы будем охотиться не на них.
– А на кого же? – спросил Леон и внимательно посмотрел на евнуха.
Тот, наслаждаясь мигом, произнес, смакуя каждое слово:
– На тех, кто охотится на «шагающие горы»!

Глава 3
Узник королевского замка

Сыро и темно хоть глаз коли. Такой, наверное, и должна быть неволя. И в такой же кромешной тьме и сырости лежит теперь его старый друг. Но он не может ходить, и не тревожат его мысли… А здесь, в четырех стенах мрачного подземелья, можно прохаживаться из угла в угол. У мертвеца такой роскоши нет, хоть он и король… Был…
«Эх, старый друг, не только ты меня покинул, но и твой голос… Отчего ты молчишь, или дух твой не может пробиться сквозь твердыню твоего же замка?» – мысленно вопрошал узник.
Вслух говорить не следовало: эхо малейшего звука разносилось по подземелью стаей летучих мышей. Совсем недавно он слышал: кто-то покашливал и гремел связкой ключей. Этот кто-то был далеко, но в темнице звон казался оглушающим.
«Ну, выжил я… Не кинулся на выродков с мечом в руках, как до́лжно… Что дальше? Как из темницы я пособлю королевству? Но даже вне этих стен что я смогу? Кто пойдет за безродным возведенным?»
Сир Нэйрос Вэйлорд крепко сжал ладонями голову.
«Боги, что мне делать? Зачем я нужен им живым? Ну конечно же. Тайная грамота…» Которую так не хотел подписывать Хлодвиг. В ней все о подменном короле. О его метке – клейме на спине. И грамоту подписали все, кто знал, что король завел двойника. И Хлодвиг, и королева Анриетта, и барон тайных дел Рональд Глендауэр, и сам подменный Симидар Фэтч, и даже принцесса Элисса… Ну и конечно, он, лорд Нэйрос Вэйлорд.
«Думай же, думай, волчья душа».
Нэйрос не сразу заметил, как обратился к себе по прозвищу, что любил король Хлодвиг. Быть может, это сам дух старого доброго Вигги к нему обращался?
«Почему Анриетта так себя вела? Быть того не может, чтобы она была заодно с этими бесчестными подонками. Думай, десница… Думай!.. Ну конечно, она боится! Боится за детей. Да, Леон сейчас далеко отсюда. Он в Тассирии. Но что, если руки заговорщиков способны дотянуться и туда? А ведь еще Элисса. Юная принцесса здесь, в замке. В осином гнезде. Фэтч, Глендауэр, лорд Эродин Тандервойс… Их приспешники… Кто, кто еще в этом замешан? Если королевский казначей барон Филипп Мортигорн с ними, то предательский нож совсем рядом с принцем. Ведь сын казначея Уильям отправился в Тассирию с молодым Эверретом. Итак, Анриетта боится за детей. Ну и за себя.
Но зачем она им? Ведь королева – такая же смертная, как и все. Они могли бы избавиться от опасного свидетеля. Объявили бы, что болезнь унесла ее жизнь… Значит, она должна быть живой. Должна быть рядом с поддельным королем. Зачем? Видимо, далеко не все обитатели замка входят в круг заговорщиков. И гибель королевы вызовет у них подозрения. Это простолюдинам можно сказать, что королеву хворь унесла. Но в замке ее видят каждый день. И вот вчера она была здорова и прекрасна, а сегодня ее нет в живых… Не все… Не все в замке заговорщики. Оттого и нужен им Тандервойс со своими латниками.
А что надо мне? Выбраться отсюда. Обязательно выбраться. Живой я полезен им ненадолго. Пока не получат тайную грамоту и пока не выяснят, где тело Хлодвига. А потом смерть… Без тела Хлодвига им никак. Они не могут рисковать, отдавая труп на съедение червям. Кто-то наткнется на тело, и тогда возникнут вопросы… Без тела никак… И они ни в коем случае не должны его получить. Как и грамоту. На ней подписи. На ней королевская печать. Это единственное доказательство, что на троне самозванец. Но первым делом – бежать. И увести из этого прокля́того замка Анриетту и Элиссу.
Но как? Тут бы самому спастись… Но бежать как пес, которого лягнул конь… Нет. Так нельзя. Обязательно увести принцессу. Королева заговорщикам нужна, это залог ее безопасности. Да, забрать Элиссу из лап мерзкой шайки. А Леон… В конце концов, принц способен сам за себя постоять. Уж этому я его обучил. Да и чересчур дерзко для заговорщиков убивать принца в замке императора такой могущественной страны, как Тассирия…»
Судорожные размышления изрядно взволновали узника. Он тер ладонью шею и мотал головой. Как бежать? Оружие, разумеется, отняли. Одежда на нем крестьянская, из последнего тайного странствия с королем. Никаких доспехов. Да если бы и были, их бы отняли. Ведь легкую кольчугу, что он надел под рубаху, у него забрали… Рука случайно нащупала на шее шнурок. Ах да, он и забыл. Ладанка, что подарила ему давным-давно принцесса. Плетеный шнур из волоса черного единорога, кожаная ладанка с вышивкой: волчонок, свернувшийся в клубок. А внутри маленькая склянка с сильным снадобьем, что он купил на рынке Золотой Гавани, дабы облегчить страдания сира Гильома Блэйда. Купил, да так и не успел передать… Не обратили внимания на эту ладанку солдаты Тандервойса. Ну и? Шнуром можно, конечно, придушить кого-нибудь. Он крепок настолько, что двум коням не разорвать. Но что толку? А снадобье? Одной капли хватит, чтоб человек уснул беспробудным сном. А если больше одной? Но ведь не сможет он поить зельем каждого, кто встанет на пути. Самому выпить каплю, чтоб приняли за мертвого? Экая глупость. Ну, закопают, и все тут. Весело будет проснуться в сырой земле, с червями в ноздрях и ушах…
Раздался скрип и приглушенные низкими сводами голоса. Позвякивали латы. Послышались гулкие шаги.
«Идут сюда. Что ж, следовало ожидать. Они не могли забыть меня надолго».
Шаги приближались и уже не казались столь зловещими. Забрезжил свет факелов, от которого после кромешной тьмы глаза заволокло рябью. Загремела связка ключей, и решетчатая дверь со скрипом отворилась. В темницу вошли четверо. Барон Глендауэр и три солдата с перекрещенными молниями на латах. Родовой знак Тандервойса. У двух латников были факелы. Держали они их в левых руках, а правыми сжимали рукояти длинных ножей. Умно: в тесной темнице мечом особо не помашешь.
– Скучал небось, возведенный? – ехидно ухмыльнулся Глендауэр.
Поразительно, как это раньше Вэйлорд не замечал, насколько узкое лицо у барона тайных дел.
– Полагаю, я оставлен в живых не для того, чтобы оттачивать на мне ваше остроумие, – угрюмо отозвался узник.
– Верно полагаешь, возведенный.
Похоже, Глендауэр решил расплатиться за все те годы, когда он не смел употреблять это словечко по отношению к Вэйлорду.
– Тогда говори, что тебе нужно, предатель.
– Для начала – чтобы ты был в выражениях более осторожен и взвешивал каждое слово. Надеюсь, понимаешь, что твоя жизнь несколько переменилась.
– Да, я заметил, что мои покои выглядят не как раньше. Говори, что хотел.
– Где грамота? Тайная грамота, которую ты, неуч, накорябал и заставил всех нас подписать? Клеймо с этими твоими волчьими рунами, которым ты пометил спину Симидару Фэтчу, мы нашли в кузнице. Но где бумага?
– И как только я скажу тебе, где грамота, то сразу получу нож в сердце? Тонкая задумка.
– Ты все дерзишь, – презрительно фыркнул Глендауэр. – Или просто дурак? Где бумага? Все равно расскажешь. Либо сам, либо под пытками. Желаешь сначала помучиться?
– Не желаю, барон. Но хотелось бы знать, что меня ждет после. Получишь ты бумагу. Что дальше? Дурак не дурак, а любому ясно, что живой я вам ни к чему.
– Точно, возведенный. Ты нам ни к чему. И ты умрешь.
Вэйлорд помрачнел. Хотя чего от них ждать. Они убили короля Хлодвига. Неужто пощадят возведенного в лорды простолюдина?
– В таком случае, может, мне стоит молчать и дальше, чтобы продлить себе жизнь?
– И страдать весь остаток жизни? Ты и правда дурак. Если не будешь противиться, то умрешь легко. Более того, выберешь себе смерть сам. Хочешь – меч, хочешь – петля. Можем и на яд расщедриться. А перед смертью пир тебе устроим, блудницами усладим. Если ты все нам честно расскажешь.
– И как мне узнать, что ты не лжешь, барон?
Глендауэр склонился над Вэйлордом.
– А разве у тебя есть выбор, возведенный?
– Сомневаюсь…
– То-то же.
– И кто же будет десницей?
– Это уже не твоя забота. И как людям объяснить твою пропажу, мы тоже решим. Да и кто заметит-то пропажу эдакого нелюдима. Горевать по тебе, выскочка, будет некому.
– Вам одна грамота нужна? – вздохнул Нэйрос.
– Нет. Еще ты должен рассказать про эту дурость – хождение в народ: где вы с Хлодвигом побывали, с кем повидались. Кто знал, что это Хлодвиг. Какими замыслами с тобой делился король. И наконец, где его тело.
– Тело-то вам зачем? Мало того, что вы убили законного правителя Гринвельда, так еще и надругаться над ним хотите?
– Не мели чепуху, холоп тупорылый. Очень нам надо над мертвечиной глумиться. Но никто не должен наткнуться на него раньше, чем он сгниет. Труп твоего наивного дружка мы бережно перевезем сюда, во дворец, и тайно захороним в королевском склепе.
Вэйлорд вздохнул.
– Тело истинного короля Гринвельда я закопал недалеко от места его смерти. В лесу близ Вергерона. У дороги Эвера.
– А точнее?
– Я не могу сказать точнее. Это же лес, а я не вестник, чтобы помнить каждое дерево. На месте показать смогу.
– Ладно. Подождет до утра. Где грамота?
«„До утра“. Значит, утро еще не настало. Я прибыл вечером. Сейчас ночь. Где и как несут службу стражники, я знаю… Сам же их и учил… Хотя полно латников Тандервойса… Но они наверняка устали после долгого перехода и спят без задних ног. Крепостной ров водой не заполнен… Беса наверняка в конюшню увели… Элисса… Боги, как же быть… Но раз ночь, то она спит, и все будет проще… Если только…»
– Возведенный! Я жду ответа! – рявкнул Глендауэр.
– В моих покоях, где же ей еще быть.
– Не лги мне, волк. Мы перерыли твою опочивальню.
– И стены? – усмехнулся Вэйлорд.
– Стены? – Брови барона тайных дел поползли наверх. – Объясни.
– В стене тайник. Или ты думал, я тайную грамоту к двери приколочу?
– Что за тайник? Где? Отвечай!
– Я же сказал. В стене. Один из камней ложный.
– Который?
– Могу показать. Объяснять дольше.
Глендауэр зло взглянул на узника.
– За дурака меня держишь?
– Ай, да поимей тринадцатый тебя в зад! – махнул рукой Вэйлорд. – Слева от окна, тот, что темнее остальных. Иди, поковыряйся. Видать, долго мне жить. Сам не откроешь, а каменотесы полдня провозятся. Ну иди, что смотришь.
Рональд действительно молча смотрел на него, раздумывая.
– Свяжите ему руки, – наконец сказал он латникам, – да покрепче. Вот что, возведенный, если какую-нибудь глупость выкинешь, клянусь всей Дюжиной, в аду ты окажешься еще до смерти.
– Вот как? Ну хорошо, Рональд, уговорил ты меня. А то я уже намеревался без оружия да со связанными руками перебить всю дворцовую стражу, и отряд молниеносцев заодно. А потом перепрыгнуть ров с кольями.
– Не юродствуй, быдло! Топай давай!

* * *

В Гринвельде действительно царила ночь. Тишина в замке, и только их шаги. Любопытно, что бы подумал двор, видя, как три молниеносца и сам серый барон ведут десницу короля, руки которого крепко связаны бечевкой за спиной. Да уж, ночь – время воров и убийц. И предателей. Только вот сколько этих предателей и кто именно? Этот вопрос мучил Вэйлорда куда больше, нежели мысль о побеге.
У дверей в покои десницы стояли Эродин Тандервойс собственной персоной, капитан его гвардии и один латник. Скверно. Значит, уже не четверо противников, а семеро. А ведь лорд Тандервойс в схватке стоит пятерых. Даже один на один, при доспехах и оружии, Вэйлорд едва ли победил бы этого великана. Хотя, может, россказни о невероятной силе Эродина и его воинском мастерстве изрядно преувеличивают?
– Нашли что-нибудь? – спросил у свирепого лорда Глендауэр.
– Обыскали трижды – нет треклятой бумаги, – прорычал Эродин.
– Что ж, поглядим, что нам покажет возведенный.
Барон шагнул в дверь, прочие вошли следом.
Выглядели покои удручающе. Вещи разбросаны повсюду, мебель частью поломана. Неувядающий кабрийский эдельвейс, что некогда подарила Вэйлорду принцесса, валяется на полу растоптанный.
– Ну и где твой тайник? – Глендауэр уставился на Вэйлорда.
Если по дороге из подземелья у бывшего десницы и было какое-то подобие замысла, то теперь, видя не четверых, а семерых противников, он совершенно не знал, как быть.
«Что ж, волчья душа, если нет новых мыслей, делай, что решил раньше…»
– Вон там. Слева от окна камень чуть темней других.
– И как открыть?
– Развяжите руки, и я…
– Так объясняй, возведенный. Без рук.
Вэйлорд вздохнул и вдруг услышал знакомое треньканье за окном.
– Это еще что? – нахмурился и без того хмурый лорд-молниеносец.
– Тринадцатый, – скривился Глендауэр, – этот калека Гильом Блэйд опять сидит в саду и бренчит на своей лютне.
– Палач? – удивился Тандервойс.
– Именно. Только его нам и не хватало.
– А в чем дело? – спросил капитан гвардии молниеносных.
– Окно, – объяснил барон, – выходит в сад. А нам лишние уши ни к чему.
«Значит, Блэйд не с ними», – промелькнуло в голове у Вэйлорда.
– Так зачем молотить языком попусту? – заговорил он чуть громче, чем прежде. – Развяжите руки, и я открою тайник без лишних слов.
– Не ори, возведенный! – прошипел Глендауэр.
Нэй тихо засмеялся.
– Что веселишься, чернь? – бросил Тандервойс.
– Да смешные вы. Стоите тут такие напыщенные. Гордитесь, что целое королевство захватили. А сами боитесь одного простолюдина со связанными руками. А теперь еще и калеку, который может мучить разве что лютню.
Тандервойс резко схватил Вэйлорда за горло.
– А так, червяк? Так тоже смешно?
Лорд-молниеносец возвышался над бывшим десницей короля, и его глаза сулили скорую расправу. Но Вэйлорд понимал, что сейчас его не убьют. А вот то, что Тандервойс такой вспыльчивый, это хорошо. Главное, не перестараться.
– Не… не смешно… – прохрипел Нэйрос, – верю… ты герой… Тандер… Великий подвиг… связанного душить…
– Эродин, прекрати, – тихо сказал Глендауэр.
Тандервойс не обратил внимания.
– Держи рот на запоре, смерд, – рычал он, продолжая сжимать.
– О… да… я смерд… А ты… благородный… лорд… Только… только… что благородного… в паршивом клятвопреступнике?!
Лицо Тандервойса перекосилось от ярости, и лязгнувший в ножнах стальной клинок приблизился к устам пленника.
– Я тебе сейчас язык отрежу!
Глендауэр схватил Эродина за руку.
– Лорд Тандервойс! Я требую, чтобы вы прекратили немедленно!
Молниеносец с явной неохотой разжал пальцы, и Вэйлорд рухнул на пол, судорожно пытаясь отдышаться.
– На два слова, – кинул барон тайных дел и вывел лорда за дверь. – Послушай, Эродин, как только Вэйлорд все выложит, он твой, и делай с ним что пожелаешь. Но до тех пор – не смей. Ты понял меня?!
– Да его за такие слова!..
– Слова – это всего лишь слова! И он ответит за каждое сполна! Но позже! А теперь уходи!
– Что? – изумился Тандервойс.
Глендауэр огляделся и приблизился к лорду на шаг.
– Послушай, я хочу, чтобы ты вышел в сад и занял Гильома Блэйда беседой. А еще лучше – найди предлог увести его оттуда. Лишь бы он ничего не слышал. А если уже услышал, постарайся выяснить, что именно.
– Хочешь держать меня подальше от возведенного?!
– И это тоже! Ты разве не слышал, что я сейчас сказал?
Тандервойс уставился куда-то в сторону, злобно сопя и раздувая ноздри. Затем повернулся к двери.
– Чедрик, Говер, за мной!
И решительно зашагал прочь.
Вэйлорд корчился на полу, но заметил, что от троих избавиться удалось. Теперь еще кое-что… Он принялся ворочать во рту языком. В горле и так невыносимо саднило, поэтому рвотные позывы он сумел вызвать без труда. Правда, рвать особо было нечем. Он давно не ел. Но все же враги должны были увидеть, насколько ему плохо.
Получилось. Возможно даже, Вэйлорд перестарался. Ему действительно стало плохо.
– Проклятье! – Глендауэр вернулся в покои. – Что с ним?
– Задыхается, похоже, барон, – ответил один из латников.
– Этого еще не хватало. Тринадцатый, он не может задыхаться потише? Развяжите. Пусть потрет шею, это поможет.
«Да-да, это поможет. Развяжите мне руки».
Вэйлорда освободили от пут, и он принялся растирать шею, жадно глотая воздух.
– Полегчало? – усмехнулся Глендауэр, убедившись, что пленник все же не умрет.
Нэйрос быстро закивал и поднялся на ноги.
– Тогда открывай свой тайник, да поскорее.
Тайник у Вэйлорда действительно имелся. В конце концов, так было заведено у всех лордов. А Нэйросу, бывшему простолюдину из волчьего народа, возведенному в лорды и оттого не пользовавшемуся любовью знатных особ, тайник был необходим. Хранил он там деньги, важные бумаги. К примеру, написанную рукой Хлодвига грамоту о даровании ему титула. А еще – письмо от женщины, которую он безумно любил и которая любила его… Когда-то он часто перечитывал его, вспоминая о счастливых мгновениях. Но годы притупили чувства, как вода делает камень гладким…
Однако свитка, что так был нужен барону тайных дел, в тайнике не было никогда. Но было кое-что иное…
Открыть тайник и правда было непростым делом. Даже для Вэйлорда. Уж очень давно он им не пользовался. Покряхтев, он все же провернул камень.
– Ну же, – не терпелось Рональду.
Из тайника выкатился свиток и упал на пол. Вэйлорд склонился.
– Посветите, – тихо попросил пленник.
Латники с факелами шагнули ближе.
– Вот она, – сказал Вэйлорд и тут же поднялся…

* * *

– Да, помню тот турнир, – проскрипел сир Гильом Блэйд, стараясь, несмотря на хромоту, поспевать за лордом Тандервойсом. – Вот только запамятовал, по какому случаю он проводился. Давно это было. Если не ошибаюсь, года за два до войны.
– Какая-то годовщина коронации Дэсмонда Третьего, – проворчал Эродин.
– Да-да, верно-верно. – Королевский палач кивнул и поморщился: от кивка в обожженной шее стрельнула боль. – Но вас, милорд, помню хорошо. Вы же стали победителем турнира.
– В поединке на копьях, – уточнил Тандервойс.
– Разумеется. Не пристало лордам с лучниками состязаться. Трусливые воины поражают врага на расстоянии. Будто сейчас вижу, как вы выбили из седла победителя предыдущего турнира, сира Рубрука Ариависта. Боги, сколько он пролетел! Еще у него от удара забрало открылось. Каждый раз смех пробирает, как вспомню его образину.
– Напыщенный щеголь получил по заслугам.
После того как в беседку явился Тандервойс и пожаловался на бессонницу, королевский палач легко принял приглашение отправиться в покои лорда перекрещенных молний. Особенно когда Эродин упомянул о торнайском вине: мех Блэйда был давно пуст. Теперь они шли через сад в сторону гостевых покоев.
Тандервойс едва слышал, что говорит изуродованный пламенем Блэйд, чья лютня бренчала, ударяясь о прихрамывающую ногу. Внутри у лорда кипела злоба. Ничтожный Вэйлорд изрядно вывел его из себя. Эродин не был склонен прощать подобные дерзости и более знатным особам, а уж терпеть насмешки и оскорбления от простолюдина, возомнившего себя невесть кем по глупости Хлодвига…
Более того, Тандервойс позволил помыкать собой Глендауэру. Серого барона недолюбливали. Уж такова была должность заведующего тайными делами королевства. Но любой лорд заискивал перед ним: мало ли какой донос настрочит злопыхатель в ведомство барона. А теперь Глендауэр отдавал ему распоряжения, как какому-то мальчишке-подмастерью. Глендауэр, который ни разу не бывал в бою, не искал себе славы на турнирах, не знал войны. И этот хлыщ помешал Тандервойсу наказать зарвавшегося смерда.
Эродин едва сдерживался, чтобы не сорвать гнев на Блэйде, который бесил его скрипучим голосом, хромотой и уродством. И бренчащей лютней в придачу. От воспоминания, как он выбил Рубрука Ариависта из седла, ему даже не полегчало. Теперь он злился на Ариависта за то, что тот всего лишь ушибся задом, а не свернул себе шею.
– Что же привело досточтимого лорда после стольких лет в наш городок? – продолжал бормотать палач.
– Течение в океане Предела сменилось. Есть дела государственной важности.
– Ясно. Стало быть, мерзкие колдуны снова зашевелились в своем змеином гнезде. А что до бессонницы, так мой вам совет: перед сном выпейте чашу теплого белого вина, а ноги в ледяной воде ополосните. Уснете как младенец. Мне-то не помогает. Ожоги ноют. Особливо когда луна полная. Хорошо, что в такие ночи мне компанию, помимо вина, лорд Вэйлорд составляет. С ним занятно поболтать. Это, кстати, он вместе с королем Хлодвигом вытащил меня из огненного ада. Ранами, которые мучают меня вот уж восемнадцать лет, я обязан черному лорду. Что-то не видно его в последние дни. Знать, тоже озабочен, что течение сменилось.
«Проклятье! Если этот хрыч еще раз упомянет мерзкого волка, я за себя не ручаюсь!»
Зубы Тандервойса скрипнули, а рука стиснула рукоять меча.
Впереди послышались голоса. Сир Блэйд умолк. Лорд-молниеносец прислушался. Говорили не таясь. Язык был не гринвельдский! Через несколько шагов голоса стали отчетливее, и лорд узнал мерзкую для его уха речь. Нет, он не понимал, что говорят мужчины (их было двое или трое). Но он хорошо помнил, кто так говорит. Сей язык заставил его запомнить на всю жизнь зимний поход, окончившийся сокрушительным поражением на льду Черного озера, и последующий плен… В паре десятков шагов от него говорили скифарии.
Желваки заиграли на скулах лорда, и глаза налились кровью, хоть в ночи этого никто и не увидел. Он люто ненавидел варварский народ, не пожелавший покориться восемнадцать лет назад, да еще и ответивший так, что иные участники похода не оправились до сих пор. Все мысли о вшивом волке сдуло шквалом ураганного ветра…

* * *

Первое, что почувствовал барон Глендауэр, это изумление. Не боль, не страх – изумление. Что произошло? Вэйлорд резко встал, подняв свиток. И… что-то пронзило плоть под подбородком и пригвоздило язык к нёбу. Рот быстро заполняла соленая кровь, мешавшая вскрикнуть…
Два криса         из крепчайшей мамонтовой кости. Древнее оружие жителей Волчьего мыса. Вэйлорд хранил их. Зачем? Старинный обычай его племени. Когда мамонты на континенте исчезли, костяное оружие постепенно превратилось в семейные реликвии. Преимуществом мамонтовой кости было то, что она не выдавала себя звоном и лязгом, как сталь…
Доля мгновения понадобилась, чтобы вогнать один крис в Глендауэра, а другим проткнуть насквозь шею одного из латников. Теперь не мешкать, не дать оставшимся латникам опомниться. Следующая доля мгновения, и ребро ладони пленника врезалось в кадык еще одного латника с такой силой, что Вэйлорду показалось, будто он коснулся шейных позвонков. Одновременно другая рука зажала рот последнего солдата… Нельзя, чтобы кто-нибудь пикнул! Теперь рука, сломавшая кадык, вывернула руку третьего латника, завладев его ножом. Собственная рука, зажимающая рот врага, мешала Вэйлорду перерезать тому глотку. И тогда он вогнал нож в глаз латника по самую рукоять.
Человек с перебитым кадыком корчился на полу, пытаясь порвать ворот рубахи под кольчугой. Его мучения напоминали агонию выброшенной на сушу рыбы. Нэйрос схватил один из выроненных факелов и воткнул его горящий конец задыхающемуся в рот. Подняв другой факел, Вэйлорд склонился над единственным, кто еще оставался жив, – над Глендауэром. Лежавший на полу барон дрожащими руками пытался ухватить костяную рукоять криса. Но судороги и ужас не давали ему это сделать. Глаза, полные животного страха, не мигая смотрели на возведенного, словно то был сам тринадцатый.
Вэйлорд придвинул к себе глиняную урну и поставил в нее факел. Затем обхватил рукоять оружия, торчавшего из головы Рональда.
– Ну что, серая крыса, скучал небось? – оскалился Нэйрос. – Я – волк, и в моих жилах течет кровь волчьего народа. Я потомок самих Вэйло и Феролина. А еще я лорд Нэйрос Вэйлорд. Десница короля Хлодвига! Вы убили короля. Но, как видишь, его правая рука еще способна карать изменников.
Сказав это, десница ударил другой ладонью по кулаку, сжимавшему рукоять. Костяное острие пронзило нёбо Глендауэра и, добравшись до содержимого черепа, отправило барона в царство мертвых.

Глава 4
Падающая звезда и свобода

Из духоты покоев Инара вышла на террасу. В этот час они обычно расставались. Она и заморский принц медленно отступали в противоположные стороны, не отрывая друг от друга полных страсти и нежности взглядов. Потом она уходила в покои, а он спускался с верхушки башни. А еще позже оба долго не могли уснуть, мечтая, что когда-нибудь между ними не будет пропасти и они смогут соприкоснуться. И предвкушая следующую встречу, ведь минувшая, казалось, была так скоротечна, хоть и длилась долгие часы.
Третью ночь Леона не было в столице. Но только сегодня невыносимая тоска и боль заставили ее выйти на террасу, где совсем недавно она позволяла принцу любоваться собой. Этой ночью она возлегла с его божественным величеством. Ее готовили к этому несколько лет. Ее учили. Внушали, что это не только долг, но и величайшая честь. И она покорно следовала уготованной судьбе. Еще одну луну назад Инара не подозревала, что будет желать иного.
В честь прибытия в Эль-Тассир высоких гостей, посланников мира из Пегасии – наследного принца Леона со спутниками, – был устроен роскошный пир.
Наложнице императора было любопытно посмотреть на иноземцев с Севера. И любопытство было единственным чувством. Она даже не могла угадать, кто из четырех пегасийцев принц. Поначалу приняла за него полноватого мужчину с рыжими волосами. Он выглядел богаче других, в его одеждах блестело золото. Но то был лишь один из спутников Леона, Уильям Мортигорн. Быть может, принц вон тот, высокий, самый зрелый из четырех, суровый воин с темно-каштановыми волосами? Нет, это рыцарь и охранитель Леона Харольд Нордвуд. Совсем юный Кристан Брекенридж на принца был совсем не похож: слишком уж растерянным он выглядел. Четвертый же, с темными кудрями и пронзительными черными глазами, казался уставшим и раздраженным. Даже когда выходил к подножию императорского престола, имевшего вид ступенчатой пирамиды, и преподносил Шерегешу меч как знак дружбы и мира… А потом он увидел ее. И еще не раз принц смотрел на Инару. Он старался делать это тайком, но она чувствовала его взгляд. И с каждым разом ей все больше казалось, будто не взгляд его касается шелков, а руки скользят под шелками, лаская тело.
Инара не могла прогнать из мыслей его молодое, покрытое юношеским пушком, но уже мужественное лицо. Она не понимала, что с ней. И там, в загородной императорской резиденции, когда Леон стал биться с одним из пленников, она испугалась за принца не на шутку. Почему?
Не сразу она догадалась, что в ее сердце поселилась любовь. Не долг и преклонение, что взращивали в будущей наложнице богоподобного императора. Нет. То было чувство, над которым не властен никто и которое, стоит ему появиться, само властвует безраздельно. И поняла Инара, что сердце ее теперь бьется во имя этого чувства. И солнце встает на востоке и садится на западе только ради любви. И потому сегодня, когда Инара взошла на ложе императора, она была не той, кем ее воспитывали. Инара не видела ни долга, ни чести в том, чтобы отдаться властелину. Нескольких лет обучения будто не бывало. Инара точно позабыла, что должна ублажать императора.
Шерегеш овладел ею, причинив боль. Ее готовили к этому. Но ее не готовили к тому, что она будет мечтать отдать невинность кому-то другому. Далекому. Недосягаемому. И невыносимо желанному. Пусть бы эту боль доставил Леон. Может, и боль была бы тогда сладка. А если нет, он бы взял Инару на руки, крепко прижал к себе и утешил поцелуями и нежным шепотом.
Инара никогда не задумывалась, насколько несправедлив мир, пока не ощутила опустошающее душу отчаяние из-за непреодолимой пропасти между любящими сердцами.
Сквозь слезы она смотрела сейчас на звезды. Как грустно любоваться ими одной, без него. Сегодня и звезды казались одинокими.
Черное небо на миг перечеркнула яркая полоска. Инара подняла руку и провела пальцем по небу, там, где только что сверкнул след падающей звезды.
Чуть в стороне блеснула еще одна.
– Леон, где бы ты ни был сейчас, подними глаза и посмотри на то, что вижу я. Пусть наши взгляды встретятся среди мерцающих и падающих звезд. Пусть далеко-далеко, на этом небосклоне, мы будем вместе, уж если не можем быть вместе здесь, на Земле… Леон. Знай, что в помыслах своих я с тобой…

* * *

Император Тассирии ступал в своих сандалиях почти беззвучно. Просторная даже для тучного тела Шерегеша Двенадцатого белая туника с красными орнаментами слегка покачивалась с каждым шагом. Корона в виде золотого обруча с посеребренными зубами самых свирепых пеших драконов плотно прижимала к голове густой парик из волоса священного черного единорога.
За императором вошли два «безмолвных», держа перед грудью чуть наискось бирганы – мечи с двумя клинками и двуручной рукоятью между ними. Шерегеш слегка обернулся и поднял руку, дав знак, что дальше идти не следует, и воины встали у двери. Инара, печально наблюдающая за звездами, не сразу заметила, что в покоях появился сам богоподобный властелин империи. Когда он отдернул шелк, коим был занавешен выход на террасу, наложница вздрогнула и обернулась. Увидев, кто к ней явился, она тут же опустилась на колени и склонилась перед своим господином и хозяином всей Тассирии.
– Ваше божественное величество, смертная благодарит вас за эту честь.
Так должен был говорить любой низкорожденный, к которому приблизился владыка.
Император задумчиво смотрел на нее сверху вниз. Похоже, он хотел ей что-то сказать. Причем так много, что долго решал, с чего же начать.
– Отчего ты не спишь? – тихо спросил он.
– Простите, ваше божественное величество, но сон не приходит ко мне сегодня, – отозвалась наложница, не смея поднять взгляд.
– Вот как? И что же тревожит твой разум, не давая ему отдыха и сна? Может, ты наконец поняла, насколько неподобающей была твоя инициация?
В его голосе не было и тени гнева. Пугала сама мысль, что наложница могла не угодить повелителю.
– Ваше божественное величество, я… я не хотела…
Инара пыталась найти слова оправдания, но ум тонул в мыслях об одиноких звездах, в мечтах о Леоне.
– То, что ты не хотела, мы сумели заметить. – В голосе императора появилась нотка недовольства.
– Простите, владыка, я желала сказать иное. Боюсь, я недостаточно хороша для вас…
Шерегеш скривил лицо и закачал головой:
– Тебе, дитя, была уготована несказанная честь. Тебя с детства посвятили служению. Тебя обучали искусству, которое ты должна была нам показать. Но сколь велика была честь, оказанная тебе, столь же велико и наше разочарование…
– Ваше божественное величество, я…
– Ты смеешь перебивать нас?
– Нет, повелитель.
Она вздрогнула. Пугали не только его слова, но и то, как они произносились. Совершенно спокойно, обычным голосом. Император не рычал хищным львом, обуреваемым свирепой яростью, но был тих, как змея. А от жала змеи люди гибнут чаще, нежели от когтей льва.
– То-то же. Ты сегодня была в нашей постели. Ты не противилась. Но это было покорностью безжизненного тела. С равным успехом в нашу постель могли положить покойницу. Неужто ты думаешь, что потомка богов усладит соитие с трупом? Ты была нема, глуха, слепа и неподвижна. Твой дух, твои помыслы, твой взгляд, твои желания витали где-то далеко. Вне священных покоев твоего властелина.
– Мне, похоже, нездоровится, мой повелитель…
– В придачу ты смеешь нам лгать? – Шерегеш едва сдерживался, чтобы не закричать, но внешне оставался спокоен. – Или ты думаешь, мы не знаем истины? Ты думаешь, что потомку богов неведомо о твоем увлечении этим юнцом, наследником варварского костяного трона Пегасии?
Холод сковал тело Инары. Император говорил о Леоне. И он все знал. Что может быть хуже?
– Отвечай же нам. Говори как есть, без единой крупицы лжи. Ты и так низко пала, чтобы брать на себя смертный грех и пытаться обмануть своего властелина.
– Ваше божественное величество, – испуганно пролепетала Инара, – могу ли я смиренно молить вас о милости быть вами услышанной?
– Затем мы и пришли в твои покои. Говори же.
– Велико мое прегрешение, оно сродни измене. Но прошу вас не обращать свой гнев на юного принца. Он не пытался меня обольстить. Но стоит мне лишь вспомнить о нем, как душу заполняют печаль, пустота и холод, к которым примешиваются мечты, жар и трепет… Я люблю его, ваше божественное величество.
Наложница посмела поднять взгляд на императора.
Шерегеш нахмурился. Несколько мгновений он молча вглядывался в прекрасные глаза Инары.
– Ответь нам, смеет ли рабыня любить кого-то более, чем своего господина?
– Нет, владыка. Но я люблю принца иной любовью. Такую любовь поселяют в сердце сами боги, и с ней не в силах совладать простые смертные.
Она прижала руки к груди, по ее щекам потекли слеза, а голос стал дрожать.
– Простите, ваше божественное величество, но я люблю его! И мне легче принять смерть, нежели противиться любви!
– Поднимись, – вздохнул император.
Инара повиновалась. Шерегеша не смутило, что рабыня выше ростом, хотя она была босой, а богоподобный – в сандалиях с толстой подошвой.
– Пегасии нужен прочный мир с нашей империей. Тассирии он нужен не меньше. Сей благотворный союз способен принести нам и нашим потомкам великую пользу в грядущем. Ты понимаешь, что ты и твой Леон встали между двумя державами?
«Твой Леон»! От этих слов защемило в груди. И тут же сердце стали рвать на части отчаяние, оттого что он не ее, а она не его, и радость, оттого что все-таки он есть. Ее Леон…
– В мыслях моих не было стать помехой в государственных делах, ваше божественное величество…
– Хватит.
Пройдя мимо нее, Шерегеш вышел на террасу и устремил взор на звезды.
– Послушай, дитя, неужели ты думаешь, что особа королевской крови снизойдет до рабыни? Пусть он даже пылает чувствами, как тебе мнится. На что ты рассчитываешь? Что станешь его королевой?
– Ваше божественное величество, – она робко вышла на террасу, встав рядом, – разве может быть расчет там, где настоящая любовь?
– И чего же ты хочешь?
– Любить. Носить это чувство в сердце. Не более, мой повелитель.
Она поклонилась.
– И что же, ты даже не мечтаешь о свободе?
Император продолжал смотреть в небо. Инара была изумлена.
– Ваше божественное… величество… Разве смею я надеяться?..
– И все же, ты бы этого желала? Получи ты свободу, между вами с принцем варваров не останется ничего, кроме одежды.
– Если вашей милости будет угодно… Я даже не знаю, как благодарить ваше божественное величество за одну лишь мысль…
Шерегеш усмехнулся.
– Значит, просто любить тебе все же мало. Но как ты можешь нас отблагодарить? Все, чему тебя учили, пошло прахом этой ночью. Ты, конечно, послушно целуешь мне ноги. Растворяешь пред моим началом свое. Принимаешь меня и в чрево, и в уста. Но какая же мерзость видеть, что при этом твои мысли отделены от тела…
– Простите, повелитель, но я нисколько не…
Она тщательно искала слова, дабы не прогневать ненароком императора, который столь великодушно заговорил с рабыней о призрачной свободе.
– Ты сказала все, что нам было надобно услышать, – отмахнулся он. – Не стоит что-то еще объяснять, словно мы – неразумный младенец. Ты бесполезна. Учили и готовили тебя зря. Даже если ты исправишься, сегодняшнего разочарования нам не забыть. Тень этой ночи навсегда омрачит прелести твоего тела. А коль уж ты бесполезна, получишь свою свободу.
Инара засияла ярче мириад звезд на небе. Она упала на колени и склонила голову.
– Ваше божественное величество! Я…
– Довольно! – фыркнул Шерегеш. – Встань, глупая девчонка.
Она послушалась, но голову не поднимала. Инара прятала в ниспадающих волосах алый румянец щек и широкую улыбку.
Император устремил взор на вершину башни. На ту площадку под островерхим куполом, где стояло чучело лучника.
– Скажи-ка, – Шерегеш указал рукой, усыпанной перстнями, – это оттуда смотрел на тебя принц северных варваров?
– Да, мой повелитель.
Инара подошла к перилам террасы. Она взглянула туда, где несколько ночей подряд лицезрела возлюбленного. Ее сердце покинули тоска и боль. Теперь Инаре не терпелось увидеть радость принца, когда она скажет ему, что свободна. Не терпелось настолько, что она прошептала свои мысли вслух:
– Мой лев, скоро я буду свободна и стану твоей…
– Ты уже свободна, – произнес Шерегеш, зайдя сзади. – Но у этого слова много значений.
Произнеся это, он с силой толкнул наложницу в спину.
Наивная девушка не сумела понять, что император не позволит опозорить свое имя. Ее чувства к иноземному принцу – позор для Шерегеша. А уж о том, чтобы потомок богов и владыка Тассирии уступил рабыню наследнику варварского трона лишь по прихоти этой самой рабыни, не могло быть и речи.
От сильного толчка Инара перекинулась через низкие перила. Она не расслышала последних слов господина. Радость от переполнявших ее мечтаний на короткий миг все же сменил испуг. Инара сделала глубокий вдох, но вскрикнуть не успела. Удар о плоские камни, коими был мощен двор под террасой, вышиб из груди набранный воздух. Смерть настигла девушку мгновенно. Вокруг тела медленно расширялась лужа крови. Руки Инары были раскинуты, словно она распростерла их, чтобы заключить в объятия возлюбленного льва…
Но случиться этому было не суждено. Инара вспыхнула и погасла, словно яркая звездочка, на миг перечеркнувшая ярким следом ночное небо и погаснувшая в черной бездне.

* * *

– Приберитесь там, внизу, – бросил Шерегеш безмолвным воинам, выходя из осиротевших покоев.
Конечно, оскорбление было нанесено ему не только наглой рабыней, чей труп остывал сейчас во дворе. Его оскорбил принц Пегасии. И требовалось возмещение. Однако союз двух могущественных государств действительно был важен. Шерегеш должен был на время усмирить собственную гордыню. Плату он успеет взыскать и после. А до того высосет из Пегасии все, что можно. И пусть пхекеш устроит взбучку этой Шатисе, что подложили под Леона в первую ночь. Видно, плохо она делала свое дело, ежели тот посмел бросить взгляд на собственность императора. Отныне она должна трудиться как следует, чтобы юнец и думать забыл об Инаре. А чуть позже созреет Пасния. Старшая дочь Шерегеша уже недурна собой. Это будет выгодный союз. И вот когда родственные узы намертво свяжут Тассирию с Гринвельдом-Пегасией, тогда он взыщет с Леона плату за оскорбление.
И взыщет с лихвой…

Глава 5
Три князя, звон мечей и затравленный зверь

– И все же у нас, да хоть на том же Черном озере, рыбалка куда бойчей и отрадней, – молвил князь Вострогор.
Троица скифарийских князей, статных богатырей, покинув скалистый берег Слезной бухты, шагала в замок. В центре – самый старший, посланник своего брата конунга Высогора Черноозерного князь Добромеч. Слева от него – Вострогор, а справа – молодой князь Славнозар, сын конунга и племянник посла. Все трое несли длинные удила, а Славнозар еще и большую корзину, наполненную рыбой.
Опробовать излюбленную забаву в водах, омывающих королевство Гринвельд, они задумали давно. Еще в долгом переходе из Скифарии в Гринвельд. На родине было много рек и озер, и рыбы там водилось в избытке. Теперь захотелось оценить дары вод на чужбине. Несколько дней кряду они бродили по рыбацкой деревне, что пряталась в тени огромного королевского замка на берегу Слезной бухты. Бродили так долго, что рыбаки в конце концов перестали замечать диковинных иноземцев.
Однако тамошняя пристань для рыбалки не годилась. То и дело причаливали или отчаливали лодки. Над головой носились тучи чаек. Вокруг царили шум, суета и брань. Все это не могло не отпугивать рыбу. Скифарии нашли место потише, вдали от причалов. Оно находилось в тени высокого утеса Плачущей Девы. Здесь было много каменных глыб, омываемых волнами Слезной бухты. На этих глыбах и устроились князья вечером минувшего дня. Но даже проведя без сна половину ночи, когда люди и чайки спят, не тревожа морских обитателей, скифарии не могли похвастать богатым уловом. Втроем они наполнили одну корзину, но рыба была мелкая и мало походила на здоровенных окуней, щук, сомов и язей, коими изобиловали воды Скифарии. Видимо, здесь у берега ничего крупного и не поймаешь. Недаром местные рыбаки уходили подальше от пристани.
Стояла глубокая ночь. Князья миновали мостик, который перекинули для них через крепостной ров стражники, несущие службу у крохотной калитки в стене. Прошли через конюшни и какие-то сараи и попали в большой сад.
– Да, помню я на Черном озере одну рыбалку, – усмехнулся Добромеч.
Было ясно, на что он намекает. Восемнадцать лет назад на весеннем льду озера была разбита армия Гринвельда, многие воины которой нашли себе могилу на дне.
– После той славной сечи угря много стало в озере, – кивнул Вострогор.
– Угри утопленников любят, – скривился Добромеч. – Потому угрей не жалую.
– Копченый угорь – объеденье.
– Может быть, и башка у колдуна с их острова – объеденье. Но жрать я ее не стану.
– А я вот не люблю рыбалку на Черном озере, – подал голос молодой Славнозар. – Неводы там рвутся.
Добромеч фыркнул.
– Кулема ты! Места знать надобно. Ты все норовишь невод закидывать там, где проще, – у Вороньего камня. А там ведроголовых не одна сотня потонула. Вот и рвутся сети об их мечи, пики да доспехи.
– Учту. А с этим-то что делать будем? – кивнул Вострогор на корзину с уловом. – Ушицу толковую не справишь.
– На кухню снесем, поварам отдадим, пущай сами думают, – отмахнулся старший князь. – В следующий раз на рыбалку без доброго штофа вина не пойду.
Тут в дальнем конце яблоневой аллеи князья увидели несколько силуэтов и свет факела.

* * *

Вэйлорду пришлось изрядно повозиться, чтобы найти в беспорядке, который царил в его покоях, старый дрек         , сохранившийся у него с тех незапамятных времен, когда они с будущим королем Хлодвигом отправились на Мамонтов остров.
Борясь с искушением громко выругаться, он торопливо рылся в вещах. Если бы дрек ему был не нужен, то, конечно же, лежал бы на самом видном месте, но сейчас словно испарился. А ведь приходилось спешить. Рано или поздно сюда явятся люди Тандервойса или Глендауэра. И, увидев на полу мертвецов, среди которых сам серый барон, даже вопросов задавать не станут. Прибьют старого волка, и дело с концом.
Покрытая ржавчиной железяка все-таки нашлась. Вэйлорд даже забыл, что когда-то сам выковал множество дреков перед морским переходом к вражескому логову.
Длинная веревка на месте, привязана к широкому железному кольцу. Возможно, с годами она подыстлела, но сыскать поновей да понадежней негде и некогда. К счастью, на веревке предусмотрительно были завязаны узлы через равные промежутки, чтобы легче карабкаться. Это восполнит потерю драгоценного времени на поиски дрека.
Теперь еще кое-что… Нэй взял с постели простыню и принялся рвать, торопливо, но тщательно обматывая лоскутами лапы дрека: нельзя, чтобы скрежет металла о камень выдал беглеца.
Закончив, Вэйлорд осторожно встал к оконному проему и прислушался.
Сира Блэйда в беседке, судя по всему, уже не было. Но где-то вдалеке раздавались голоса. Похоже, скифарийская речь. Была надежда, что полуночники пройдут стороной: покои иноземцев в другом конце замка. Вэйлорд взглянул наверх. Там, над жилищем королевской десницы, находилась опочивальня принцессы Элиссы.
К югу королевства Гринвельд пока не подступил осенний холод, и ночи согревались от прогретой за жаркое лето Слезной бухты. Поэтому Нэйрос надеялся, что окно ее высочества не закрыто. Стравив немного веревку, он раскачал дрек и забросил наверх. Так и есть, окно открыто. Вэйлорд натянул веревку, чтобы лапы дрека крепко зацепились за камень. Дернул несколько раз для проверки. Похоже, порядок. Что ж, пора лезть.
Сперва он чуть не рухнул. Тридцать футов, конечно, не ахти какая высота. Только, помнится, был такой сир Форгут. Так вот, он убился насмерть, упав с лошади. Причем со стоявшей, а не скакавшей галопом. Но даже если, сорвавшись, Вэйлорд не переломает себе все кости, это все равно положит конец побегу.
Вторая попытка перебраться на веревку была более удачной. Однако, поднявшись с большим трудом на пару узлов, он осознал, как неуклюже болтается возле собственного окна. Если сейчас его заметит какой-нибудь латник, он, прежде чем поднять тревогу, должен будет хорошенько отсмеяться.
Но опальный лорд продолжал карабкаться, проклиная себя за то, что с годами подрастерял былую ловкость, а жирка, наоборот, поднакопил.
Легче стало, когда он поднялся над своим окном: ноги уперлись в стену, забрав часть веса.
Когда одной рукой он схватился за нижний край окна ее высочества, вдруг послышались голоса. Говорившие как будто не были ближе, чем прежде, но теперь звучала гринвельдская речь. Причем на повышенных тонах.
Нэйрос замер, обратившись в слух. Нет, вроде не приближаются. Но кто сказал, что не приблизятся в следующее мгновение? Мешкать нельзя.
В покои принцессы Вэйлорд буквально вполз. Он представлял себе более эффектное появление… Достойное баллад. Ребячество, конечно.
Лунный свет позволял немного осмотреться. Справа у стены – стол с письменными принадлежностями и стопками книг. В углу, рядом с окном, арфа. Главное, не задеть. У другой стены – полки с рядами кукол и большая кровать, отделанная бронзой, серебром и мамонтовой костью. Под золоченым полупрозрачным балдахином скрывалось ложе со спящей принцессой.
Он осторожно вынул склянку из ладанки и обильно полил зельем кусок ткани, что приготовил еще в своих покоях. Затем тихо отодвинул занавес балдахина.
Элисса мирно спала, раскинув руки. Длинные волосы всех оттенков темного золота и пшеничных колосьев разметались веером по перине, а из-под нижнего края одеяла выглядывала изящная ножка. Вэйлорд склонился над принцессой, и зловещая тень старого волка заслонила призрачный лунный свет. В этот миг Элисса повернула голову и, широко раскрыв зеленые глаза, уставилась на незваного гостя.
Пропитанная тряпица легла на лицо, опередив вскрик. Принцесса вцепилась в руку Вэйлорда. Несколько раз сквозь ткань слышался сдавленный стон, но вскоре руки Элиссы опали, а полные ужаса глаза закрылись. Вэйлорд перевел дух. Вряд ли она узнала его в темноте. Но даже если бы и поняла, что это ее старый добрый волк, что тогда? Решила бы, что и он предатель. И задумал что-то плохое, раз пришел к ней ночью.
Он все-таки ее напугал. Да смилостивятся над ним боги и не допустят, чтобы она испытывала страх в грядущем. А ведь впереди тот миг, когда придется поведать ей о заговоре. И рассказать худшее… о смерти короля…
Но это после. А сейчас – не мешкать.
Нэйрос вынул из наплечной сумки несколько крепких кожаных ремней. Затем стал торопливо искать одежду принцессы, ее обувь. Времени в обрез, да и темно. Будто вор, он запихивал в сумку первые попавшиеся одежды, не забыв прихватить кое-что потеплее. Затем стянул одеяло. Принцесса была в длинной белой сорочке с едва заметными кружевами – хвала богам, ведь на ней могло оказаться что-нибудь менее целомудренное.
Вэйлорд поднял безвольное тело вертикально. Извернувшись, подставил под него собственную спину, перекинул руки принцессы через свои плечи и накрепко привязал ее к себе приготовленными ремнями. Закончив, распрямился, сделал несколько шагов. Держалось надежно. Только ноги принцессы болтались позади и руки спереди, да ее голова с каждым шагом норовила стукнуться в его затылок. Но это не беда. Благо Элисса была почти невесомой.
Спуск оказался не намного проще, нежели подъем. Руки скользили по обжигающей веревке и едва удерживались на узелках. Теперь десница уже не считал Элиссу легкой, словно перышко. Вот сейчас падать никак нельзя. Покалечит принцессу, а то и вовсе убьет.
Послышался странный, но очень знакомый звук. Неужели вдалеке, внутри крепостных стен, посреди ночи, рубятся на мечах? Или разум стал зло подшучивать над Вэйлордом, над затравленным зверем, который спешил сбежать от людей, оказавшихся на поверку куда более дикими и опасными, чем самые непроходимые чащи самого дремучего леса? Но не было времени размышлять.
Спустившись еще немного, он услышал предательский треск веревки. Этого еще не хватало! Впрочем, удивляться нечему – старая же вещь. Хочется спускаться быстрее, но нельзя: от резких движений веревка лопнет раньше.
Земля под ногами возникла так неожиданно, что Вэйлорд даже вздрогнул. Веревка все же выдержала. Теперь, двигаясь меж деревьев, надо добраться до того участка стены, где у ее основания есть небольшая канава. Чтобы в дождь двор замка не превращался в болото, вода отводилась в крепостной ров, и Вэйлорд собирался воспользоваться одним из стоков.
Сделавшиеся за много лет родными стены королевского замка сейчас казались ему совершенно чуждыми и враждебными.
Зазвучал капитанский свисток. Проклятье, да что там происходит? Или его заметили? Надо бежать. Вот-вот начнется охота на старого волка…

* * *

Лорд Эродин Тандервойс всем нутром ненавидел этот странный и дикий народ с обширных земель, что простирались далеко на востоке, за Змиевом валом. Скифарии были для него чем-то вроде досаждающей, назойливой мошкары. Наверное, так же золотистые благородные пчелы ненавидят грязных мух.
Скифарии были другими. Иначе называли дюжину детей Первобога и мнили, что достойны поклоняться самому Прародителю, минуя его отпрысков. Они почитали изображение не то солнца с дюжиной волнистых лучей, не то колесницы Первобога. И называли они его Коловратом. Совсем не так толковали войну богов. Своих лордов величали князьями. Понятие рыцарства им, похоже, было неведомо, оттого в той далекой войне и не знали никакой рыцарской чести. Устраивали подлые засады, вероломные ловушки, даже пускали на поле брани чернь. Именно крестьяне придумали стаскивать рыцарей с коней длинными баграми, а потом забивать до смерти кто жердью, а кто косой. Женщины с топорами! Где это видано, чтоб чумазая крестьянка вгоняла в высокородного мужа топор, стоило тому повернуться спиной?! Где это видано, чтоб княжеский холоп брал с гринвельдских рыцарей плату, нанявшись проводником, а сам заводил их в болото, где поджидала толпа с серпами, мотыгами, баграми и вилами?! И неповоротливые в предательской трясине рыцари погибали десятками от рук дикарей.
В войне на Востоке не было ни чести, ни славы. Она манила лишь бескрайними землями с несметными богатствами. Правда, среди гринвельдских лордов находились твердившие, что дикари имеют право бороться с противником как угодно, а своды правил хороши для турниров. Такую ересь проповедовал, уже в плену, лорд Роберт Брекенридж. Эродин считал его слабаком. Павшим духом. Сам же лорд Тандервойс и в походе, и в плену смотрел на все иначе. Земли скифариев столь обширны, что колонны Кабрийского ордена, бывало, за неделю пути не видели ни одного селения или даже какого-либо признака человека. Леса их богаты дичью и пушным зверем, и корабельных деревьев там больше, чем в самом Гринвельде. Реки полноводны и кишат рыбой, какую не встретишь в королевстве. Горы обильны самоцветами и золотом. В северных краях, поговаривают, все еще водятся в немалом количестве мамонты. Всем богаты скифарийские земли, кроме людей, достойных этими богатствами владеть. Такого мнения придерживался Эродин Тандервойс, и не только он.
Лорд-молниеносец радел не только за Гринвельд и Кабрийский орден. Он давно лелеял мысль обзавестись на Востоке собственными владениями. Землями дома Тандервойсов. Эродин присмотрел себе местность, и там его латники вволю утолили жажду крови и наживы. Они убивали местную знать или заставляли присягать себе на верность. Дочери скифарийской знати выдавались за капитанов и сквайров. Он щедро одаривал безземельных воинов завоеванными наделами. А в будущем помышлял назначить наместником одного из сыновей, с надеждой, что годы спустя эта земля превратится в королевство, а его отпрыск – в короля. И его потомки станут вровень с династией Эверретов, что правит Гринвельдом многие века. А там, глядишь, Эверреты и Тандервойсы породнятся.
Но позже случилось то, что погубило его мечты. Решающая битва на весеннем льду Черного озера, которую навязал гринвельдцам молодой восточный князь Высогор, прозванный позже Черноозерным и провозглашенный верховным конунгом разрозненных княжеств. Он сумел примирить враждующих князей, заставив их сражаться под единым началом. И основу его войска составляло ополчение. Чернь, беднота, неотесанная деревенщина.
Лед Черного озера не выдержал плотных рядов закованных в доспехи гринвельдских всадников. Не счесть утонувших. Тех, кому удавалось вынырнуть, крестьяне добивали дрекольем. Рубили на куски, пока не видят князья, которым нужны пленники. В плену Эродин узнал, что малые чины, оставленные им присматривать за будущим королевством Тандервойсов, убиты. Своими же женами, дочерьми местных старост, купцов да мелкой знати, родственные узы с которыми должны были, по замыслу лорда, упрочить положение его ставленников. Кое-кто из девок явился в невольничий лагерь, чтобы швырнуть в Тандервойса голову навязанного мужа! Среди голов лорд узнал Мергана. Его кузена, которого он назначил старшим наместником и оставил в тылу, чтобы он занимался заготовками продовольствия и строительством крепости – будущего родового замка. Эродин никогда не питал особой любви к кривоногому и низкорослому кузену Мергану. Но Мерган был Тандервойсом!
Ну а потом был позорный обмен на мыло. Вернувшимся из плена гринвельдцам дали мерзкое прозвище «мыльные рыцари». И те лорды, что не были в восточном походе, смотрели на бывших пленников свысока. И продолжают смотреть, будь они неладны! Правда, пока Кабрийский орден и присоединившиеся к нему знатные дома ходили на восток, остальному королевству пришлось отражать вторжение с запада. А точнее, с Мамонтова острова. Благо Странствующее королевство тогда так и не появилось на горизонте. Видно, в предыдущую смену течения его отнесло слишком далеко. Иначе исход той войны мог быть не менее печален, чем у похода на восток. И все-таки… По какому праву Хлодвиг поменял своих рыцарей на мыло?! Почему он не предложил дикому князю Высогору золото? Конечно, про мыло заговорил вовсе не король Гринвельда, а восточный конунг. Но Хлодвиг должен был понимать, что главарь варваров лишний раз хочет унизить поверженных. Король Гринвельда обязан был дать золото!..
Так что не было ничего удивительного в том, насколько сильно лорд-молниеносец Эродин Тандервойс ненавидел скифариев. И вот трое из них возникли перед ним из темноты. Хуже того. Одного скифария он узнал почти сразу, стоило лишь свету от факела его капитана упасть на лицо могучего бородатого великана с глубоким рубцом на левой скуле. Печать, которую поставил варвару Эродин восемнадцать лет назад. Лорд-молниеносец так отчетливо вспомнил ледовую битву, что ему казалось, будто воздух вокруг наполнился криками умирающих и яростными воплями убийц. В ушах зазвенело от лязга мечей. Да, тот самый скифарий. В пылу битвы Эродин приметил его задолго до того, как смог приблизиться. Огромный медведь, изрыгая проклятия, размахивал кистенем. И каждый взмах стоил жизни гринвельдцу, чей шлем вминался глубоко в череп. Эродин решил непременно остановить его. И немедленно. Ведь этот варвар уже стоил войску Гринвельда дюжины бойцов. И только с того мига, что попал в поле зрения Тандервойса. Пробившись, Эродин успел рассечь варвару скулу. В следующее мгновение кистень врезался в стальной нагрудник лорда, и Тандервойс понял, что летит с коня спиной вперед. А потом был удар, треск льда и жгучий холод воды, заливающей доспехи.
И вот скифарий стоит перед ним. Постаревший на восемнадцать лет, но это точно он. Словно воплощение худших страхов, чудище из детских кошмаров, от которых ребенок мочит простыню.
Но не только короткой и бесславной схваткой запомнился Тандервойсу варвар со шрамом. В плену рыцари отказывались трудиться (их заставляли восстанавливать разоренные селения). Особенно когда узнали, что пешим воинам Гринвельда, отправившимся на войну не по своей воле, скифарии даровали свободу, да еще предложили остаться в скифарийском краю. Чернь отпустили, а на работы отправили знать! Благороднорожденные гринвельдцы отказались. Вот тогда Тандервойс и увидел вновь великана. Со свежим рубцом, плотоядной ухмылкой и холодным взглядом хищного зверя.
Он взял каждого двадцатого пленного и повесил на глазах у прочих. Недостойная смерть. Благородных гринвельдцев не вешают! Но дано ли это знать дикарям? Если дано, тем хуже: значит, варвар нарочно вешал, а не отсекал голову, даруя быструю и чистую смерть от меча.
Спустя пару дней, когда висевшие над жилищами пленных тела их собратьев засмердели и обросли тучами воронья, строптивцев поубавилось…
Это был он. Князь Добромеч.
Он смерил Тандервойса, палача и двух молниеносцев позади недобрым взглядом и двинулся было дальше, но…
– Стоять, дикарь! – рявкнул Тандервойс.
Добромеч не торопясь вернул взгляд на лорда.
– Ты уверен, что обращаешься к кому следует? – угрожающе произнес князь.
– Посмотри на меня внимательно, варвар, и ответь: помнишь ли ты мое лицо?!
– В чем дело? – спросил другой скифарий, темноволосый.
Это был Вострогор. Славнозар же тем временем медленно опустил корзину с уловом на землю и потянулся к рукояти меча.
– Спокойно, брат, – сказал Добромеч Вострогору, не оборачиваясь, и приподнял ладонь. Затем кивнул Тандервойсу. – Так я должен помнить твое лицо?
– Да, варвар!
Эродин едва сдерживался. Чем спокойнее был голос скифария, тем сильнее клокотала ярость в лорде.
– Эй ты, с факелом. – Добромеч кивнул в сторону капитана молниеносцев. – Подсвети-ка лицо этого полоумного.
Капитан сперва дернулся, но, опомнившись, зло проговорил:
– Я выполняю приказы только моего лорда-господина, а не какого-то дикаря.
Добромеч улыбнулся.
– Хороший у тебя песик, лорд-господин. Послушный.
Сир Гильом Блэйд растерянно наблюдал за происходящим. Наконец он сделал шаг вперед и встал между скифариями и Эродином.
– Лорд Тандервойс, считаю своим долгом напомнить вам, что эти люди – посланники мира и почетные гости его величества!
– Отойди в сторону, сир Блэйд, могу задеть ненароком, – прошипел Тандервойс. – Не лезь не в свои дела.
– Да, Гильом, – ухмыльнулся князь. – Лучше отойди. Скоро этот недоумок даст мне повод поучить его хорошему поведению при общении со скифарием.
Тандервойс заскрипел зубами:
– Грязное животное!
Вострогор обхватил ладонью рукоять меча и быстро заговорил на скифарийском:
– Княже, не пойму я, что такое. Бражник он, что ли?
– Да что тут понимать, брат. Я знал, что рано или поздно это случится. Так что приготовься напомнить ведроголовым собакам, как остры наши мечи.
Тандервойс выхватил меч из ножен.
– Не смей осквернять мой слух мерзкой тарабарщиной!
– Да вы ума лишились?! – проскрипел Блэйд.
– Я вспомнил тебя, мыльная свинья! – зло заурчал Добромеч, тоже вынимая оружие. – Странно, что ты еще жив. Надо было вздернуть тебя еще тогда!
– Капитан! Свисток! – заорал лорд-молниеносец.
Капитан гвардии Тандервойса вонзил факел в землю и дунул в висевший на шее свисток, издав сигнал срочного сбора. Затем, вынув меч из ножен, шагнул к своему господину с готовностью принять бой.
– Ну что, варвар, покажи, на что ты способен без полчищ оборванцев и подлых ловушек!
– Славнозар! Мой тебе наказ: как начнется заваруха, скройся и дуй в Скифарию! – торопливо, не оборачиваясь, проговорил на родном языке старший князь. – Дорогу к морю помнишь…
– Что?! – воскликнул Славнозар, уже поднявший меч. – Я – бежать?! Не ослышался ли я, дядя?!
– Не ослышался, мать твою! И не просьба это, а наказ мой, как дяди и как старшего князя! Ты сын конунга! И моя кровь! Ты должен уйти!
Наконец Тандервойс и Добромеч сошлись. Блэйд в страхе попятился назад. Из шатров, разбитых на малом ристалище, уже бежали латники, разбуженные свистком капитана. Сам капитан ринулся на Вострогора. Средний князь отразил удар, и тут же вмешался младший скифарий, который одним движением отсек гвардейцу кисть.
– Сын конунга не бросит собратьев! – взревел Славнозар, следующим движением вонзая острие меча в горло капитана.
– Дурень! Это приказ! – пыхтел Добромеч, вступивший в смертельный танец с обезумевшим лордом. – Скажи отцу, что тут было! А то эти наврут что захотят! Против всей кодлы не сдюжим! Уходи, пока держимся! Я приказываю!

* * *

Вот и одна из двадцати решеток, что закрывали водосток под крепостной стеной. Вэйлорд знал их хорошо, сам же ковал когда-то вместе с отцом. Позже, несколько лет назад, выковал еще одну, показав придворным кузнецам, как надо. Старые ведь давно изъела ржа. Пятнадцать, насколько он знал, заменены на новые. Еще пять сгнили настолько, что любую, наверное, можно проломить ногой.
Так и вышло. Он выбил решетку, пнув со всей силы с полдюжины раз. Сток узок, можно и застрять. Однако другого пути за стену не было. Первым заскользил вниз его большой, набитый доверху мешок. Через несколько мгновений мешок оказался на дне крепостного рва, полного грязи и осенних листьев, с торчащими повсюду каменными кольями. Воды сейчас не было, особое устройство заполняло ров речной водой лишь при угрозе осады. Если бы вода здесь была всегда, она бы быстро зацвела, и обитателям королевского замка стали бы досаждать гнилостные миазмы и бесчисленная мошкара.
Вэйлорд опустил в сток ноги. Когда из дыры торчали лишь плечи и голова, он взял спящую принцессу за руки и потянул за собой.
Боги, как же она перепачкается здесь! Впрочем, оно и к лучшему. Кто узнает в чумазой девчонке дочь короля?
Десять футов. По лазу надо преодолеть всего десять футов. Где-то посередине показалось, что он застрял. И это только полбеды. Принцесса лежала вниз головой, а долго так человеку оставаться нельзя… Проклятье!
Прежний шум усилился. Крики, звон мечей. Неужто его уже ищут? Надо поторапливаться. Поерзав, Вэйлорд с облегчением понял, что не застрял, а зацепился за обломок решетки, упавший в сток. Он двинулся дальше, стараясь не поранить Элиссу. Все. Дно рва. Теперь надо найти проток для слива воды из рва в море. Сейчас он непременно открыт, дабы дожди не наполняли ров. А уж поскольку Вэйлорд выбрал стену, которая смотрит на рыбацкую деревню, то проток должен быть близко.
Вэйлорд нашел его с третьей попытки. В темноте он дважды прополз мимо. Убедившись, что проток открыт, опальный десница схватил мешок, принцессу и продолжил побег.

* * *

Князь Вострогор лежал в крови. В своей и чужой. Лицо его было рассечено, а из груди торчало семь арбалетных болтов         . Вострогор был мертв. Как и десяток латников вокруг.
Добромеч взглянул на него сквозь кровавую пелену левым глазом. Правого он лишился в бою. Похоже, он лишился и правой руки. Она болталась, будто чужая, а чуть выше локтя терзала невыносимая боль. Из спины торчало несколько болтов, и острие одного из них чувствовалось особо глубоко, мешая дышать. Князь перевалился с бока на спину, ломая древки болтов.
Лорд Тандервойс тяжело дышал, сжимая левой рукой большую рану на боку. Поморщившись от боли, он поставил ногу на грудь еще живому скифарию.
– Вот и все, дикарь… – прохрипел Эродин. – Сейчас ты подохнешь.
– Нет… Сейчас… я… отправлюсь на встречу с предками… А потом мы все вместе посмотрим оттуда, – Добромеч взглянул на звезды, словно его действительно там заждались, – какую… плату… возьмет великий конунг… с твоего вонючего королевства… за нашу погибель… Мылом… псы… уже не отделаетесь…
Тандервойс взял обеими руками огромный меч и, вложив все оставшиеся силы, вонзил его в грудь скифария. Клинок пронзил князя и на треть ушел в пропитанную кровью землю.
Едва держась на ногах, Эродин оперся на меч и снова зажал рану на боку. Он оглядел поле боя.
– Тринадцатый! – взревел Тандервойс. – Где еще один?!
– Простите, милорд? – промямлил старший из подоспевших латников.
– Вашу мать! Их было трое! Где третий дикарь?! Искать! Немедля! Найти и притащить ко мне живым или мертвым! Быстро!

* * *

Город осветили первые предрассветные лучи. Но здесь, в тени высоченного утеса Плачущей Девы, солнечный свет покажется не скоро. Вэйлорд ополоснул лицо принцессы морской водой и, выбрав из мешка одежду попроще, надел на нее. Прямо на перепачканную сорочку. Осмотрелся. Место на отшибе. Вдали от пристаней и городских улочек. Хотя вот тут совсем недавно горел костер. Вэйлорду было невдомек, что он на том месте, где рыбачили три скифарийских князя. И он не заметил свежую кровь на одном из камней, где раненый беглец перевязывался менее часа назад.
В тени утеса надо двигаться на север. Где-то полмили вдоль берега. Дальше – высокие камыши, которые выведут к лесу. Главное – остаться незамеченными на берегу, а дальше будет проще. Но нужно добыть коня. Нэй с грустью вспомнил вороного Беса.
– Ладно, приятель, я за тобой еще вернусь, – вздохнул старый волк и посмотрел на далекий черный силуэт королевского замка. – Поцелуйте меня в мой мохнатый волчий зад, выродки. Да отымеет тринадцатый всех ваших предков до двенадцатого колена. А вами я займусь чуть позже.
Он взвалил спящую Элиссу на плечи и побрел на север.

Глава 6
Соленые волны и мир из дерева и дыма

Силы постепенно покидали его, и грести становилось все труднее. Вода заливала глаза, проникала через нос в глотку. Чтобы поднять голову над волнами океана Предела и сплюнуть соленую влагу, уходило много сил. По телу чем дальше, тем чаще пробегали судороги. Вода была куда холодней, чем у далекого гринвельдского берега. Исполинский остров, выросший на горизонте и двигающийся на восток в тени не отстающей от него тучи копоти, ближе отчего-то не становился. А галера «Соленый ветер» давно исчезла с восточной стороны.
В чем ошибка? Плохо рассчитал расстояние до Странствующего королевства или свою скорость? Вполне возможно и то и другое. Он в океане впервые, и сухопутный глазомер мог обмануть. А ошибка могла стоить ему жизни.
Надо сбросить сапоги и одежду, они тянут вниз. Какого лешего он не сделал этого раньше? Ах да, сапоги очень ладные и дорогие. Жалко стало… Ну-ну. На океанском дне они ой как пригодятся… Дурья башка…
Продолжая в мыслях себя ругать, он освободился от обуви и одежды. Держаться стало легче, но высокие волны сил не прибавляли.
Мрачный двухмачтовый барк с черными парусами он заметил не сразу. Корабль терялся на фоне неторопливо приближающейся плавучей страны.
– Эгей!.. – Он замахал обессиленной рукой. – Сюда!..
Возможно, его бы и не заметили, но рядом покачивалась на волнах только что сброшенная рубаха.
Корабль чуть сменил курс и двинулся в его сторону.
«Заметили», – подумал он с облегчением. Теперь, когда помощь была близка, изможденное тело стало отказывать. Он почти не видел, как с бортов свесились люди, держащие в руках длинные багры. Сознание покинуло его, словно смытое холодными водами, и он качался на волнах, как его отнесенная в сторону рубаха.

* * *

Было темно. Пахло сыростью, деревом и смолой. Невидимый сквозь прикрытые веки мир покачивался и скрипел. Где-то наверху раздавались шаги многих ног. Приглушенные голоса.
«Я на корабле?» – была первая его мысль, и он открыл глаза.
Он лежал в гамаке. Руки и ноги связаны. На левом плече зудела от соленой воды рана, оставленная багром. В полумраке трюма виднелись многочисленные ящики и бочонки. На одном из них сидел рослый детина с серой бородой, с жилетом на широких плечах, с изогнутым клинком на украшенном жемчугами поясе. Длинные волосы перевязаны темно-синей тряпицей.
– Очнулся? Эй! – рявкнул совсем недружелюбно человек в повязке.
Говорил он на гринвельдском, но с особым произношением. Несостоявшийся утопленник, а ныне, судя по путам на руках и ногах, пленник продолжал озираться по сторонам и ответил не сразу.
– Кажись, да…
– Имя твое как?!
– Берест…
– Чего? Как?
– Берест. Это мое имя.
– Странное у тебя имя.
– Кто ты? И где я? – спросил Берест.
– Я Хардрад Гунтрам, капитан абордажной команды «Тритона».
– «Тритона»?
– Это корабль. И ты сейчас на нем.
Усталое тело ныло, и лежать в гамаке было неудобно.
– Почему я связан?
– Ну а почему бы тебе не быть связанным? – ухмыльнулся Гунтрам. – Кто ты вообще такой?
– Я же ответил…
– Всего лишь имя. К тому же странное.
– Твое имя мне не менее странно…
– Может, и так, но связан не я, а ты. Кто ты и откуда?
– Я скифарий. Оттого и имя мое тебе непривычно.
Капитан абордажной команды протянул руку и взял с соседнего бочонка флягу. Сделал несколько глотков.
– Отсюда до Гринвельда – мили океана Предела. Между океаном Предела и Скифарией – Гринвельдское королевство и широкие Змиевы леса. Как же ты очутился тут, скифарий?
– Спрыгнул с галеры.
– Хм. Галеру мы видели. Что за галера?
Берест пожал плечами и тут же поморщился от боли.
– «Соленый ветер». Торговая посудина. Мы шли с припасами на Последний Взор. Но попали в бурю, и нас унесло далеко в океан…
– И что же заставило тебя спрыгнуть? Качка?
– Нет…
Берест облизнулся, глядя на флягу, и тяжело сглотнул.
– Беглый я. Меня в малолетстве рыцари в полон увели. Когда они в поход на нас ходили. Рабом я был.
– В Гринвельде давно нет рабства.
– Сло́ва, может, такого и не говорят, – усмехнулся Берест. – Оленя бить в лесу без королевского разрешения тоже нельзя. Но бьют. Так и выходит. Рабства нет, а рабы, ежели разобраться, есть. Вот я и бежал. Потом на галеру нанялся.
– Отчего же в Скифарию свою не бежал?
– Того и желал, приятель. Я думал, пойдет галера наша в Тассирию. Или Артаксату. Там соскочу, да на восток. Но тут вестники хорошую плату посулили за доставку припасов на Последний Взор. А мне в Гринвельд нельзя – хантеры по моему следу уже давно идут. Когда большой остров показался, на галере суматоха поднялась, ну, я и сиганул. Здорово всех перепугал остров ваш.
– Ты что же, не слыхал раньше о Странствующем королевстве? – недобро улыбнулся корсар.
– Как же, слыхал… Слушай, дай попить, – кивнул Берест на флягу.
Хардрад протянул ему сосуд. Пленник схватил флягу связанными руками и с жадностью приник к горлышку. Внутри был какой-то кислый морс.
– И ты решил грести к Странствующему королевству, хотя и слыхал о нем?
– А что мне? – выдохнул Берест, утирая подбородок. – В Странствующем королевстве врагов у меня нет. А в Гринвельде – хоть отбавляй.
– Друзей здесь у тебя тоже нет.
– Как и в Гринвельде. Но вы им враги. А враг моего врага – мой друг.
– Пословицы иногда врут, скифарий… Сколько весел на вашей галере?
– Сорок.
– Сорок? – поморщился Гунтрам. – При таком ветре не догоним.
– Не догоните. Они, как вас увидели, стали грести, что одержимые.
– Ясно, ясно. А что за клеймо на затылке?
– А-а, клеймо… Гад, что держал меня в рабстве, клеймил. Своим родовым знаком.
– И чей же родовой знак – черный паук? – прищурился Хардрад.
– Лорда Моргана Тэлбота, да усохнет его голова, а чума заберет детей.
Корсар кивнул. Видно, он и так знал ответ, просто решил проверить пленника.
– Ну, – Гунтрам, хлопнув ладонями себя по коленям, встал с бочонка, – отдыхай пока.
– Может, развяжешь? – Берест вытянул руки.
– Ни к чему это. Я же сказал, отдыхай, – отозвался корсар, не оборачиваясь.

* * *

С одного края плавающей страны не было видать другого. Мешало, конечно, то, что чем ближе к середине рукотворного острова, тем выше он становился. А пик королевства, казалось, готов был резать облака. Но и с высоты дымовой тучи не хватало глаз, чтобы обозреть остров целиком. По сравнению со Странствующим королевством двухмачтовый барк «Тритон» был даже не рыбешкой рядом с многопалубным судном на несколько сот весел, а мальком, едва покинувшим икринку.
Приближаясь к берегу Странствующего королевства, корабль убрал паруса. У распахнувшихся ворот гавани, одной из многих, «Тритон» уже встречала большая лодка с двумя десятками гребцов и швартовщиков, что тянули от пристани пару крепких канатов. Концы канатов подали на «Тритон». Теперь люди на причале стали накручивать канаты на массивные механизмы, постепенно подтягивая корабль к пристани.
Ворота стали закрываться, как только «Тритон» оказался внутри. Теперь корабль следовало пришвартовать среди других. Причалы были обвешаны неприятными на вид большими пузырями. Видимо, это были внутренности неких огромных океанских животных. Пузыри эти, набитые сушеными водорослями, были достаточно крепки, чтобы смягчать удары корабельных боков о пристань.
«Тритон» мягко уткнулся в вереницу пузырей. Тут же стали вязать швартовые. Не дожидаясь окрика капитана, матросы спустили сходни.
Береста вели трое. Впереди, широко расставляя ноги, шел сам Хардрад Гунтрам. За ним – пленник. Ноги от пут освободили, но не руки. Двое позади Береста были в черных сапогах, темно-синих штанах и рубахах, кожаных жилетах и широкополых шляпах. На поясе у каждого небольшой изогнутый меч с одной стороны и нож – с другой. Берест приметил, что у многих моряков на «Тритоне» одежды яркие – видимо, для того чтобы легче было разглядеть в воде, если свалишься за борт. Но эти темные фигуры, похоже, были из абордажной команды. Им броские наряды ни к чему.
Слышать о Странствующем королевстве ему доводилось многократно, но все равно трудно было поверить собственным глазам. Деревянные улочки, деревянные стены, деревянные крыши. Только люди из плоти и крови. И вовсе не чудовища какие-то. Просто люди. Как те, что живут в Гринвельде, в Скифарии или еще где. Берест посмотрел в сторону центра Странствующего королевства. Дома уступами уходили вверх. У самой вершины, теряясь среди дыма, что исторгали из себя трубы кузниц и прочих мастерских, виднелся огромный черный замок с островерхими шпилями. Берест присмотрелся к трубам – они не деревянные, а каменные. И все же, как здешний народ не боится разводить огонь?
– Отчего не тонет и не гниет это все? – не выдержал Берест.
– Дерево особое в основании, не портится веками и легкое очень, – отозвался Гунтрам.
– А пожаров не боитесь?
– А ты акул не боишься? – усмехнулся корсар. – Повинный в пожаре лишается головы. Оттого по уму всё. Да и устроено так, что, где бы пожар ни возник, далеко он не пройдет.
– Почему?
– А это, приятель, тебе знать без надобности. Понял?
– Понял, – вздохнул Берест. – Ну а ведете вы меня куда?
– К хевдингу восточного удела. Пусть он твою судьбу решает.
Улица стала шире. По левому краю стояло четыре колодца. У двух скрипели вороты. Наматывая веревки, рабочие доставали из колодцев сети, полные рыб и устриц. Рядом ждали телеги с бочками. «Рыбаки» выгребали из сетей улов и раскладывали дары моря по бочкам. Колеса телег стояли в бороздах, проделанных в деревянном настиле. Мул, тянущий повозку, не смог бы сбиться с пути.
Дальше они прошли через ворота, и Берест увидел по обе стороны от дороги весьма большие поля чернозема. Здесь были какие-то грядки, а дальше виднелось даже что-то походившее на виноградники. С одной из далеких, терявшихся наверху из виду улочек спускался пандус с двумя парами узких борозд. В нижнем конце пандуса стояло большое «корыто» со скамейками внутри. Скатиться дальше «корыту» не давал деревянный упор, обитый войлоком. От посудины вверх по подъему тянулся толстый канат. Из середины «корыта», под углом к уклону, торчал столб. На столбе висела большая бронзовая рында. Абордажники усадили Береста в посудину и расселись по обе стороны. Гунтрам дернул три раза за шнур звонкой рынды и расположился напротив пленника. Где-то наверху ответила другая рында. Канат натянулся, и, к удивлению Береста, «корыто» поползло вверх, скрипя по бороздам небольшими колесами.
– Толково придумано, – покачал головой Берест.
Первый уступ Странствующего королевства, с его рыболовными колодцами, гаванями, полями и рыбными складами, постепенно уходил вниз. Вскоре они достигли второго уступа. Такие же узкие улочки. Тоже кое-где виднелись поля с черноземом, но чуть поменьше размером. Дома, снующие люди, торговые лавки. Говорили местные на испорченном гринвельдском. Хотя многое было понятно, здешний язык обрел иное звучание, какие-то слова несли другой смысл, какие-то были незнакомы вовсе. Впрочем, быть может, все было наоборот. Может, здешний язык был ближе к языку предков, а испорченным следовало считать гринвельдский.
Письменность тоже сильно напоминала гринвельдскую. Это Берест понял по указателям на столбиках, что стояли вдоль подъема.
Когда «корыто» поднялось до третьего уступа, Гунтрам взглянул на указатель и четырежды ударил в рынду. Два коротких, недолгая тишина, два коротких. Сверху откликнулись. Те же четыре удара. «Корыто» еще некоторое время ползло вверх, но уже медленней, пока не достигло рослого бородатого мужика с огромной копной кудрявых волос. Он держался могучими ручищами за какой-то рычаг и внимательно следил за «корытом». Затем резко надавил на рычаг, и снизу из щелей в пандусе поднялись обитые войлоком упоры. Предосторожность нелишняя: если канат оборвется, «корыто» заскользит вниз. Поначалу неспешно, но, учитывая, какой немалый путь проделан, оно успеет развить бешеную скорость.
– Кто это, Драд? – прохрипел здоровяк, кивнув на пленника. – Я думал, ты на «Тритоне».
– «Тритон» вернулся, – ответил Гунтрам. – Там и правда корабль был на горизонте. Но ветер слабый, боковой, нам не догнать. А он с того корабля сиганул.
– Вот как. Поскользнулся или спятил?
– Говорит, что в бегах. К нам податься решил. Ладно, я к хевдингу. Придержи тележку, мы скоро.
– Тут уже посыльные из трех харчевен. Вниз им надо, за устрицами.
– Ничего, пусть по лестнице топают.
– Долго это…
– Потерпят, если со мной связываться не хотят. Ну все, жди.
Улочки здесь были пошире. Мимо даже смогла пройти двухколесная повозка. Только двигал ее не мул, а человек, крепко державший в руках оглобли, жилистый и довольно резвый бегун. В тележке сидел человек, закинувший ногу на ногу; он наслаждался тем, что не надо утруждать себя ходьбой.
Несмотря на положение пленника и неопределенность дальнейшей судьбы, Берест с любопытством изучал каждую подробность чужой страны. Большинство строений было из совершенно незнакомых пород дерева. Причем некоторые дома были «живыми»: от балок отходили свежие ветки с листвой. Кое-где их, похоже, постоянно срезали. Пара домов даже плодоносила – с ветвей свисали яркие сочные плоды. Однако были дома и вовсе не деревянные. Со стороны могло показаться, что построены они то ли из камня, то ли из глиняных кирпичей. Но, проходя совсем близко, Берест увидел, что кирпичи были из ракушечника. Неудивительно, учитывая, что в ракушечнике плавающий остров нужды знать не мог. Мелкие морские твари, особенно морские желуди, облепляют днище корабля, и, если не чистить, корабль попросту пойдет ко дну. Наверняка несметное количество ракушечника скапливалось и на подводной части Странствующего королевства. Для Береста оставалось загадкой, как островитяне избавлялись от этой напасти.
Вскоре подошли к большому дому, как раз из ракушечника. У широких дверей стояла стража в черных дублетах, вооруженная боевыми топорами и небольшими круглыми щитами с внушительным шипом посередине.
– Гонец из гавани Кригса был? – спросил у стражников корсар.
– Да, Хардрад, – кивнул один из них. – Проходи. Хевдинг ждет.
Внутри было темно. Теперь сумрачный мир узких улочек казался просторным и солнечным. В жилище горели свечи, издававшие резкий запах. Пахло не пчелиным воском, а чем-то рыбным или вроде того. Убранство без изысков. Большой пустой стол у одной стены. Плетенные из крепкого тростника полки для свитков и книг – у другой. На полу кое-где разостланы тюленьи шкуры, такая же шкура на большом кресле, в котором сидел хевдинг восточного удела Эйн Торвард.
Судя по облику, он прожил на земле, а точнее посреди океанских вод, никак не меньше полувека. Суровое, обветренное лицо. Черная борода с седым клином посередине. Густые, вислые усы с серебряными украшениями на кончиках. Голова покрыта крупными кудрями черных волос с частой проседью. Одет он был в синий камзол из плотной ткани с воротом, украшенным акульими зубами.
Берест уставился на его ноги. На правой – высокий коричневый сапог, а вот левая… Ниже колена ноги не было вообще. Вместо нее сужающаяся книзу деревяшка.
– Приветствую тебя, Эйн Торвард, да бережет Ферл твой покой.
Корсар чуть поклонился. Молчаливые конвоиры повторили его поклон.
– Тебе того же, Хардрад, сын Гунта, – хрипло отозвался хевдинг. – Это и есть тот недоумок, что чуть не отправился к Ферлу?
«Похоже, морского бога Феролина здесь кличут Ферлом», – подумал Берест.
– Он самый, – кивнул Гунтрам.
Хевдинг поднялся и, прихрамывая, направился к ним. Когда он сошел со шкуры, деревянная нога застучала по дощатому полу.
– Рассказывай, – строго велел Торвард Бересту.
Пришлось начинать все заново. Берест рассказал и про то, что он скифарий, и про батрачество у лорда Моргана Тэлбота, и про то, как решил бежать на восток и нанялся на «Соленый ветер». Словом, все то, что уже поведал Хардраду Гунтраму.
Выслушав, Торвард вернулся в кресло. Задумался. Затем покачал головой.
– И как мне знать, что в твоих речах нет лжи, чужеземец?
– Послушайте, но зачем мне врать?
– Тебе лучше знать.
– Но я говорю правду!
– Замолкни.
Гунтрам поднял руку.
– Эйн, мы, может, пойдем? Мне на «Тритон» надо.
– Да-да. Людям твоим тоже?
– Им тоже.
– Что ж, тогда, чтоб не рассусоливать, скажу тебе вот что. Ведите его в северо-восточный удел. В гавань Торхена. И отдайте капитан-командору «Морского мамонта». Я бы это своим бездельникам поручил, но свободных людей сейчас нет. Латают крыши после того шторма.
– Отдать его на «Мамонт»? – Глаза Хардрада округлились от удивления.
– Именно так.
– И кем он там будет?
– Ты сам прекрасно знаешь.
Гунтрам вздохнул и задержал взгляд на Бересте. Затем снова обратился к Торварду.
– Послушай, хевдинг, но ведь он сам к нам пришел!
– Так обычно и поступают лазутчики! – рявкнул Торвард, снова поднявшись. – И мое слово ты слышал! Мне с ним возиться некогда! Ты не хуже меня знаешь, что нас теперь несет на восток! «Мамонт» отходит к Мамонтову острову на рассвете! Время не ждет!
Суть разговора ускользала от Береста, но ясно чувствовалось одно: ничего хорошего ему не светит. Когда они вновь оказались на улице, Гунтрам некоторое время смотрел на него с сочувствием, затем махнул рукой и зашагал к «корыту». Конвоиры повели пленника следом.
– Эй, Хардрад, – окликнул корсара Берест, – объясни, что все это значит.
– Зря ты прыгнул со своей галеры, вот что, – угрюмо отозвался корсар, не оборачиваясь. – А теперь замолкни. И без тебя забот хватает.

Глава 7
Пленник, магические камни и драконья ртуть

Пыток не было. Была только темнота, сырость и голод. Уморить его, однако, не пытались. Порой приносили кусок несвежего овсяного хлеба, мех с водой. Иногда даже пару диких яблок, маленьких и кислых. Но этого не хватало для утоления голода, потому есть хотелось всегда.
Никто не сказал ему ни слова. Его вопросы, мольбы, крики уходили в пустоту. А угрюмый человек, что приносил еду и воду, вел себя так, словно в этой земляной тюрьме нет никакого пленника. И будто не пищу он приносит, а выбрасывает помои.
Находясь в яме, нельзя было судить, день ли сейчас, ночь ли, а еду приносили когда попало, и оттого пленник быстро потерял чувство времени.
Иногда в темницу проникал сводящий с ума запах. Снаружи коптили рыбу. Или жарили на огне кабанчика. Пахло сочной олениной. И он с жадностью, истекая слюной, накидывался на кусок хлеба. Но так хотелось мяса. Горячего мяса, солнечных лучей или хотя бы осенней пасмурности. Лишь бы выбраться отсюда. Но все чаще он думал, что заточили его здесь навечно. Поначалу такая мысль казалось глупой, и разум отметал ее одним вопросом: «Зачем им это нужно?» Но отчаяние нарастало день за днем, и у разума просто не было сил. Душой завладели тоска и безысходность.
Да, телесных пыток не было. Терзали не плоть, но сам дух. Его мучители прекрасно понимали, что волю человека можно сломить, даже не прикасаясь к нему. И знали, как это делается.
Потеря чувства времени, постоянный голод, лишавший сна, и скудные крохи, не дающие от этого голода умереть. Зловоние от кадки, в которую ему приходилось справлять нужду и которую меняли редко. Отчаяние и одиночество. И полное непонимание, чего же от него хотят…
Сам того не ведая, Деранс Ментан уже был готов рассказать все, о чем его спросят, и сделать все, что повелят. Лишь бы выпустили из ямы. Лишь бы дали поесть и поспать. Лишь бы услышать человеческий голос…

* * *

Три крохотных пищащих щенка напоминали волчат. Но белые кончики дрожащих хвостиков выдавали лисью породу. Олвин Тоот улыбался, держа их в ладонях. Крохотные, беззащитные лисята были одной из немногих причин, что могли заставить искренне улыбаться беглого вестника.
– Похоже, дней пять? – спросил Олвин.
Стоящий напротив и постоянно потирающий ладони о бока Крошка Четт часто закивал.
– Верно, верно. Шесть дней им. Или семь…
– Через неделю начнут видеть и слышать. А с родителями что?
– Томас говорит, что охотники мастифами самку загнали. Самец мог убежать, но кинулся выручать подругу. Порвали. Но не он был нужен. У самки мех больно хороший. Так Томас сказал… Он потом щенков нашел, их пятеро было. Но двое издохло. А после Джон, брат мой, привел из деревни собаку, что недавно ощенилась. Она теперь их кормит.
– Это хорошо. Таких щенят трудно выходить, ежели кормилицы нет. Только вот собака… Если вы ее от родных щенков оторвали, она лисят порвать может.
– Нет-нет, что ты! – замахал руками Четт, и сам походивший на пугливую лисицу. – У нее в помете шесть щенков. Два мертворожденные. Остальных Джон с нею принес. Не в злобе она.
– Это правильно, – кивнул Олвин и протянул малюток Четту. – Держи.
– Ну так что, вестник, можно из них вестовых сделать? У вас же в ордене есть вестовые лисицы?
– Птицы лучше подходят. Но иногда и лисицы нужны. Многие лорды покупают соколов, выученных ловить вестовых птиц. А с лисицей соколу не справиться.
– И знаешь, как учить?
– Этим клиры занимаются. У вестников ремесло другое. Но многие хитрости обучения мне ведомы. Я тебе все растолкую. Ты сейчас, главное, следи, чтоб не издохли. А обучение можно начать дней через двадцать.
– Так рано?
– Чем раньше, тем лучше.

* * *

В зимнее убежище община, которую обычно именовали шайкой лесного разбойника Роберта, перебралась три дня назад. Женщины и дети (многим беглецам приходилось спасать от «правосудия» лордов свою родню) переправились сюда гораздо раньше. Важный пленник с охраной тоже прибыли довольно давно.
В самые глухие и непроходимые чащи Змиевых лесов шайка переселялась обычно осенью, до того как опадет листва и появится снег. Среди голых деревьев не спрячешься, на снегу не скроешь следы. Теперь, когда все покинули западный лагерь в пещерах Гретанвуда и обосновались в зимнем убежище на востоке, мужчины добывали лесные плоды и дичь, а женщины делали запасы на зиму. Вялили и коптили мясо и рыбу, готовили варенья, соленья. Пекли желудевый хлеб. Запасали корм для свиней, овец, коз, кроликов и кур. Шили теплую одежду.
Олвин поселился в небольшом жилище под склоном холма. Прошлую зиму, которая выдалась на редкость долгой и лютой, пережили далеко не все, и осталось много пустующих земляных «нор». Услышав слово «нора», Олвин так ее себе и представил: сырая, грязная дыра в земле, где сверху свисают коренья и повсюду ползают несметные черви и прочие мелкие твари. Оказавшись на месте, он убедился, что это далеко не так. Изнутри «нора» была отделана деревом. Пол, низкий потолок, что-то вроде кухни и кладовая. Стены с множеством полок. Несколько комнат. Длинный коридор до отхожего места. Не каждое крестьянское жилище было столь приспособлено для жизни. Единственное, что угнетало, так это отсутствие окон. Но благо пасека в избытке поставляла воск для свечей, а густые леса не давали знать нужды в лучинах.
Олвин сидел за столом при свете больших свечей и корпел над парой книг и несколькими свитками, что прихватил из цитадели вестников в тот день, когда был похищен клир-хранитель. Разобраться в письменах было сложно. То была тайнопись. Тайнопись колдунов Мамонтова острова. Да и отделка переплетов была тамошняя.
Но было кое-что и поважнее книг и свитков. Несколько прямоугольных камней стального цвета, чаша с углублениями по ободу, которые точь-в-точь подходили под эти камни, и медный, судя по весу пустотелый, шар с торчащей из него длинной стальной иглой. Все это были составляющие одного устройства, которое он тогда в спешке сгреб в мешок, не запомнив их расположения, а в мешке они распались.
Ясно было, что книги и свитки рассказывают об этом устройстве. На некоторых рисунках было изображено именно оно: чаша, поставленные по ободу стоймя прямоугольные камни. На каждой паре камней сверху лежал третий, образуя арку. В середине чаши покоился шар с иглой, направленной вверх. Шар этот плавал в жидкости. Но вот в какой? И как собрать устройство вновь? Казалось бы, что может быть проще – по рисунку установить камни в пазы, а оставшиеся положить поверх. Но камни обладали поистине волшебными свойствами. Некоторые из них невозможно было соединить, они будто разбегались в разные стороны, повинуясь некой невидимой силе. Но стоило один из камней повернуть, как они устремлялись друг к другу и слипались так крепко, что требовалось приложить немало усилий, дабы их разнять. А еще приходилось держать от них подальше железо и сталь. Камни либо прыгали на железо, либо тянули его к себе, если предмет был не очень велик. Сама чаша была отлита из чистого серебра и не подчинялась волшебству камней. Но как ни пытался Олвин устанавливать камни по ободу, норовистые камни, то слипаясь, то отталкиваясь, не давали соорудить изображенное на рисунке устройство.
Что-то в письменах он сумел разобрать. Помогали годы, проведенные на Мамонтовом острове. В рабстве Олвин даже пытался изучить тайный язык колдунов. Впрочем, не сильно преуспел. Однако он понял часто появляющиеся в письменах слова: «драконья ртуть»…
Увлеченный изысканиями, опальный вестник едва заметил, как в нору вошел человек в зеленом дублете и зеленой накидке с капюшоном. Это был лесной король Роберт. А говоря иначе, предводитель шайки лесных разбойников.
– Эй, дружище, – заговорил Роберт, – завтрак ты пропустил, обед тоже. Может, все же пойдешь да поужинаешь? Мы тут кого голодом морим, пленного клира или тебя?
Тоот медленно поднял взгляд от свитка и посмотрел на человека, который был самым разыскиваемым разбойником в королевстве до тех пор, пока Олвин не убил верховного магистра ордена вестников. На поясе лесного короля висел небольшой клинок в ножнах.
– А ну, Роберт, положи нож на стол.
– Что? – Лесной король непонимающе уставился на вестника.
– Я говорю, достань нож и положи на край стола. Покажу кое-что.
Роберт медлил. Казалось бы, Тоот уже доказал верность лесному братству и за него, как и за каждого здесь, была обещана награда. За живого или за мертвого. Но все-таки он оставался чужаком. Держался всегда в стороне. И о себе не особо рассказывал, и других не расспрашивал. Зачем ему оружие? Ну не зарезать же Роберта. У него таких возможностей уже было предостаточно.
Лесной король вынул нож и положил на край стола рукояткой от себя. Вестник взял один из прямоугольных брусков стального цвета и стал медленно приближать его к клинку. Вдруг нож повернулся острием к руке Олвина. Тоот придвинул странный камень еще ближе. Нож, к изумлению своего хозяина, заскользил по столу, пока не достиг камня и не прилип к нему, издав звонкий щелчок.
Олвин усмехнулся, оторвал нож от камня и протянул его Роберту.
– Видал чудеса?
– Я не верю в магию, но, будь я проклят, что это было? – пробормотал Роберт, вертя в руках нож.
– Магия или не магия, но называется… – Олвин вернулся к свитку и по складам произнес: – маг-не-тит. Видно, что-то магическое в нем есть.
– Магнетит? И что это такое?
– Насколько я понял, вещество, из которого сделаны бруски. Я голову сломал, но никак не могу собрать устройство под названием… – он снова уставился в письмена, – стоунхендж. Камни пляшут, точно одержимые.
– А что это за устройство? Для чего?
– Есть у меня догадки. Но не уверен. Плохо понимаю тайнопись.
– Тогда объясни мне, для чего ты выкрал хранителя из цитадели? – Роберт вернул клинок в ножны. – И сколько ему еще сидеть в яме? Ты, верно, забыл уже про него?
– Нет, друг мой, не забыл. Но и ты не забывай, что он как-никак клир ордена вестников. Неужто думаешь, что он разоткровенничается, стоит задать ему пару вопросов? Обету хранить тайны мы, вестники, верны до конца.
– Как и обету верности? – усмехнулся Роберт. – А что скажешь насчет покойного Созомена Вульдегорна?
Перестав смотреть в письмена, Олвин послюнявил пальцы и притушил пару свечей.
– Это ты точно подметил, дружище Роберт. Уж если сам великий магистр ордена замешан в измене…
– Так в чем же дело, Тоот? Допроси пленника. Не расскажет по-хорошему, будем пытать. Ты же сам уверял всех нас, что время не ждет. Что враг уже в Гринвельде.
– Все так, – кивнул Олвин. – Но пытки – грубая и отчаянная мера. И не самая надежная. Боль, страх… Они могут свести с ума. А то и убить раньше, чем человек успеет заговорить. Под пыткой скажешь не правду, а то, что хотят услышать палачи. Причем от боли и сам поверишь в собственную ложь. Такие показания нам лишь во вред. Другое дело – сломить дух. Сломить не болью, но отчаянием. Человек в своем уме, но более сговорчив. Нет у него сил противиться.
– Охранник говорит, клир в последние дни подвывать начал. Может, он уже того, тронулся, а ты все ждешь?
– Не тронулся, для этого рано совсем. А вот отчаяться мог. Значит, сломлен дух.
Роберт хмыкнул, почесав бороду.
– Откуда тебе все известно?
– Я вестник. К тому же боевой. Нас такому обучают. Мы должны хранить тайны, а охотников до этих тайн на свете немало.
– Так ведь и он вестник. Уверен, что сломаешь?
– Не совсем так, дружище. Он не вестник. Он клир. Крепкие духом и телом, ловкие и сильные становятся вестовыми. Те, что телом и духом слабее, но склоны к наукам, те идут в клиры. Им же не надо бегать с донесениями по всему свету. Клиры сидят в цитаделях, за высокими стенами.
– Значит, я правильно понял, – засмеялся Роберт, – дураки у вас становятся вестниками, а умники – клирами?
– Дураков в ордене нет. Во всяком случае, восемнадцать лет назад не было. Но те, кто сильней, идут в вестники, те, кто умней, – в клиры. А те, кто сильней и умней, – в боевые вестники, – осклабился Тоот.
– Красиво завернул.
– Не завернул, правду сказал.
– Верю. Так что с пленником? Не пора ли побеседовать?
– Давай попробуем. Пусть ведут его сюда. Только вели, чтобы стол этот накрыли яствами посочнее да вином подушистее. И еще мне нужен кожаный мешок из тонкой, но прочной кожи. Что-то вроде меха для вина, но помягче.
– Большой?
– Такой, чтобы быстро и без труда человеку на голову натянуть. Как стол накроют и мешок принесут, пусть ведут его сюда. Но скажи, чтоб никто с ним не говорил. Ни единого слова.
– Не хотел бы я к тебе в плен попасть, безумец из Зеленого ордена, – засмеялся лесной король.
– Я тоже рад, что мы не враги с тобой, Роберт. Да! И еще мне нужны весы…

* * *

Перемены, даже если они грозили худшим, были в радость. Деранс Ментан сиял от счастья, когда его выпустили из ямы и куда-то повели. Ему казалось, что он провел в яме целую вечность, однако в короткий миг между тем, как он оказался снаружи, и тем, как ему завязали глаза, он увидел, что в мире все та же осень. Разве что бронзовых тонов на многовековых деревьях стало больше. Ведь осень все та же? Не может быть, чтобы прошел год с лишним. Впрочем, Ментан совсем потерялся во времени, порой не помнил, сколько ему лет, и иногда казался себе испуганным мальчишкой, чьи детские страхи перед темнотой воплотились в подземную неволю.
И опять ни единого слова. Просто двое выволокли пленника, прервав его тягостную дремоту, из гнилой норы и завязали глаза. А затем грубый толчок в спину. Даже не приказали идти.
Боясь споткнуться, он шагал осторожно, нащупывая дорогу. Но молчаливые конвоиры продолжали толкать.
– Куда вы меня ведете? – не выдержал Деранс.
Молчание.
– Почему вы молчите?
В ответ ни слова.
Он сделал еще несколько попыток вызвать их на разговор, но безуспешно. Конечно, клиры-хранители, особенно в братстве вестников, были люди малообщительные, нелюдимые. Уж таков их удел. Но клир легко мог нарушить свое уединение. Стоило дернуть за плетеный шнур, как где-то звонил колокольчик и в дверях появлялся сенешаль. А уж он, по распоряжению клира, вызывал к хранителю цитадели того, кого начальство пожелает увидеть. И каждый отвечал на вопросы клира без промедления.
Они молчат умышленно? Глухие? Или немые? А может, ему только кажется, что он говорит? Может, рассудок помутился настолько, что все слова звучат лишь в его голове? Должно же быть объяснение! Обычно тюремщики хоть как-то общаются с узниками. Оскорбляют, злорадствуют, но – говорят!
Деранс стукнулся головой. Его даже не предупредили о низкой притолоке. Лишь настойчивые тычки в спину. Что им стоило сказать: «Пригнись!»
Еще один удар. Другая притолока.
– Будьте вы прокляты! – прорычал Ментан. – Именем Двенадцати проклинаю вас и ваши семьи!
Может, хоть на это они ответят? Разозлятся и ответят?
Нет. Молчание…
Вдруг он почуял невыносимый при его постоянном голоде запах. Пахло жареным мясом, только что снятым с огня. Пахло овощами и маслом. Пахло свежими лепешками, вином и шкварками. Рот заполнился тягучей слюной, и свело пустой живот. Повязку с глаз сняли. Он находился в отделанном деревом помещении без окон и с низким потолком. Горели свечи. Перед пленником стояло два стола. Один большой, другой, чуть в стороне, поменьше. На малом столе какие-то предметы были прикрыты тряпицами. Но на малый стол Деранс и не смотрел. Его взгляд прилип к тому столу, за которым сидел Олвин Тоот собственной персоной.
Этот стол ломился от яств. Все они источали ароматы, мучающие разум и плоть. Олвин неторопливо резал ножом горячее мясо, придерживая его вилкой. Отправлял в рот, смакуя и тщательно прожевывая каждый кусок. Затем поднимал серебряный кубок и отпивал душистого вина. При этом он даже не смотрел на пленника. Будто и не было его здесь. Просто ел, всем видом давая понять, что получает от этого неслыханное удовольствие.
Перед Ментаном поставили стул и усадили, после чего завязали руки за спиной. Лесной король Роберт, Шон Арчер Покойник и Карл Лысая Гора стояли позади, в полумраке, и с любопытством наблюдали, что же будет делать Олвин дальше.
А он все наслаждался трапезой, глядя мимо пленника. Клир тем временем тяжело сглатывал и не отрывал глаз от стола.
Кубок опустел. Олвин неторопливо взял штоф с вином и столь же неторопливо подлил себе. Сделал большой глоток и шумно выдохнул.
«Вот она, пытка, – думал Ментан. – Не железом и огнем истязают – голодом. Просто привели меня поглазеть, как он жрет!»
Вдруг Олвин вперил взгляд в Деранса.
– Ты голоден? – произнес опальный вестник.
Ментан вздрогнул. Слова? С ним говорят? Он завертел головой, словно искал тех, к кому мог обращаться Тоот на самом деле.
– Клир девятого пера Деранс Ментан, что ты башкой вертишь? Ты голоден? – строго повторил вопрос Олвин.
– Д-да… конечно… – закивал пленник. «Еще спрашивает, будь он проклят!»
– Тогда я могу предложить тебе выбор. Возможность первая.
Олвин протянул руку и сдернул одну из тряпиц на малом столике. Под тряпицей оказались весы. Тяжелая подставка из бронзы и две покачивающиеся плоские чаши.
– Ты выберешь еду с этого стола. Любую. И сколько пожелаешь. Мы положим ее на одну чашу весов. Затем я возьму нож, отрежу кусок твоей плоти и положу на другую чашу. Если чаши не уравновесятся, мы добавим еды на одну или твоей плоти на другую. Ты получишь еду, когда чаши будут весить одинаково.
– Что-о? – Ментан дернулся на стуле. – Зачем! Вы не можете!
– Хм, – нахмурился Олвин. – Ты сидишь привязанный к стулу и говоришь мне, что я могу, а чего не могу?
– Вы не так меня поняли!
– Ты сказал, что я дурак?
– Нет!!! – заорал Ментан. – Чего вы хотите?!
– А вот это хороший вопрос. Я хочу не так уж и много. И если ты пойдешь мне навстречу, то получишь еду, а твое бренное тело не пострадает.
Олвин сдернул вторую тряпицу. Под ней была серебряная чаша, похожая на те, в коих подавали на пирах фрукты и ягоды. Рядом с ней лежали серые бруски и шар с иглой.
– Скажи для начала, что это.
Ментан снова сглотнул, уставившись на чашу и бруски.
– Так вот оно что… Вот зачем все… Ты выкрал… это…
– Что – это?
– Самописец! – обреченно выдохнул клир.
– Самописец? И для чего он?
– Это великая тайна…
Олвин перевел взгляд на Шона Арчера:
– Отрежь ему ухо.
За спиной Деранса послышался шорох вынимаемого из ножен клинка и скрип половиц под ногами Шона.
– Нет! Подождите! – задергался Ментан.
Тоот поднял руку.
– Ты же сказал, что это великая тайна. Мне теперь хочется узнать, насколько она велика. Стоит ли она твоего уха? А может, двух? Какова цена? Добавить к ушам десяток пальцев? Оскопить тебя? Выколоть глаза? Насколько дорога для тебя эта тайна?
Олвин говорил совершенно спокойно, и это спокойствие наводило ужас.
– Я скажу! Не отрезайте ничего!
Ментан наклонился так, что едва не рухнул вместе со стулом, но Арчер, схватив за спинку, удержал.
– Говори. Но говори правду.
– Это самописец для обмена посланиями…
– Поясни, – прищурился Тоот.
– Он… пишет послание… Это трудно объяснить…
– Зато ухо отрезать легко. Так что найди слова, я очень тебя прошу.
– Послушайте… Это… особая магия…
– Ближе к делу, Деранс, – вздохнул Олвин.
– Представьте, что можно отправить послание без вестовой птицы, без лисицы, без вестника. Просто берешь особый стилус и пишешь им на вощеной дощечке. Дощечка расположена над самописцем. Игла на шаре повторяет движения кончика стилуса с нижней стороны. Другой самописец принимает послание. Шар начинает двигаться в жидкости, и игла сама пишет послание на другой дощечке. Потом берешь эту дощечку, подносишь к зеркалу и читаешь.
– Вот видишь, Деранс, совсем не трудно, правда? – заулыбался Олвин.
Он налил вина, встал из-за стола и подошел к пленнику.
– Выпей. Хорошее вино.
Тоот держал кубок, а Деранс жадно глотал кисло-сладкий напиток.
– А поесть? – выдохнул он, когда Олвин отнял кубок.
– Еще поешь, не волнуйся. Вон еды сколько. А теперь скажи мне, этот стилус, которым надо писать на дощечке, тоже должен быть из магнетита, как и те бруски?
– Магне… – Ментан поднял голову и уставился на Олвина. – Так ты все знаешь и без меня?
– Не все, но кое-что. Так что будь со мной честным. Если поймаю на лжи… Уши, пальцы, глаза… И никакой еды… Понял?
– Д-да…
– Что – да?
– Понял…
– А что насчет стилуса?
– Да, он из магнетита…
– А чем наполняется чаша? Что за жидкость?
Деранс зажмурился. Неволя, голод, угрозы… Но ведь был еще долг перед орденом. Он же клир девятого пера!
– Кровь, – выдавил Ментан.
– Кровь? – поднял брови Олвин. – Вот, значит, как. И что за кровь?
– Человеческая…
– Ага. Кровь. Человеческая. Ну-ну… А как собрать бруски, чтобы они оставались на месте?
– Их надо нагреть. Нагреть на огне. Тогда они…
Позади кто-то кашлянул, и пленник вздрогнул.
Шон Арчер поманил Олвина пальцем. Тоот, прежде чем выйти, подошел к Роберту и Лысой Горе.
– Присмо́трите за ним? – шепнул он.
– Конечно, – кивнул лесной король.
– Но только никакой еды. И разговоров тоже.
– Хорошо.
Олвин взял подсвечник, вышел с Шоном в соседнюю комнатку и плотно закрыл за собой дверь.
– Говори, Арчер.
– Он лжет, – тихо заговорил Покойник.
– О чем именно? Я догадываюсь, что он лжет о крови. Она бы оставила следы на чаше, на камнях или на шаре. Что-то еще?
– Да, магнетит. Его нельзя нагревать. Волшебная сила магнетита исчезает, если накалить его до половины того жара, который плавит бронзу.
– Откуда знаешь?
– Плавал я одно время на торговой галере. Незаконные товары и все такое прочее. Однажды мы выпивали в Белой гавани с торнайскими моряками. Мы все хотели выторговать у них секрет путевода.
– Путевода?
– Да, – кивнул Арчер. – Они его компасом называют. Этот компас показывает, где север. В любую погоду знаешь точное направление. Оттого торнайцы славятся как знатные мореходы. Но эти мерзкие жабы не делятся секретом и не продают компасы.
– И что?
– Так вот, компас – это стрелка на блюдце. Стрелка – из этого самого магнетита. Они все же кое о чем проболтались по пьяни. Хотя что толку… Никто не знает, где взять магнетит. Но название я очень хорошо запомнил. Ты же знаешь, на память не жалуюсь.
– Ну да, ну да…
– Так вот. Подвыпив, моряки торнайские рассказали, как они погубили киннелийских пиратов. Они продали киннелийцам компасы. Только все магнетитовые стрелки прокалили в жаровнях, и те потеряли свои свойства. Показывали куда попало. Двадцать киннелийских кораблей сгинуло. Погода стояла пасмурная, и вся надежда была на магнетитовые путеводы. Но они нещадно врали!
– Нещадно врали, говоришь. Как и наш клир… Давай так. Когда кивну, выбьешь из-под него стул.
– Что может быть проще. Сделаю, – кивнул Шон.
Тоот выдернул из-за пояса кожаный мешок, о котором просил Роберта.
– И еще кое-что… – Олвин кивнул на свисавший с пояса Покойника нож.

* * *

Деранс Ментан сгорбился и повесил голову, стараясь не смотреть на еду. Он мог не смотреть, но от запаха деваться было некуда.
Позади послышались шаги. Олвин. Он обещал еды. Но когда накормит? Когда?!
Удар был столь неожиданным, что сердце едва не разорвалось. Стул рванулся под Ментаном, словно необъезженный скакун. Еще падая, клир почувствовал, как на голову натягивают мешок. И сразу стало невозможно дышать.
– Я же говорил: не лги мне, хранитель! Говорил?! – закричал Олвин, садясь на грудь клира и затягивая мешок вокруг шеи.
Ментан сучил ногами, дергался, мотал головой, тщетно пытаясь освободиться от мешка. Опальный вестник повернул голову и кивнул Шону Арчеру.
Тот держал нож наготове. Он схватил безымянный палец левой руки Ментана и стал медленно вводить острие под ноготь. Пленник, несмотря на нехватку воздуха, заорал и задергался еще сильней. Олвин ждал, когда страх удушья возьмет свое. Главное – не задушить. Острие ножа входило все глубже. Наконец Тоот сдернул мешок. Деранс судорожно наполнил воздухом легкие и снова закричал от боли.
– Хватит пока, – сказал Олвин.
Арчер убрал нож.
– Ты понимаешь, что сам виноват, хранитель?! Понимаешь?!
Тот не отвечал. Только дергался и кричал.
– Давай еще, – кивнул опальный вестник.
Острие ножа теперь погружалось под ноготь мизинца. Вопли усилились.
– Что нужно налить в чашу, хранитель?! Что?! Кровь?! Человеческую кровь?! Может, твою?!
– Не-е-ет!!!
– Тогда что, отвечай! Только ты можешь прекратить боль! От тебя это зависит! Отвечай!!! Что будет с камнями, если их прокалить?! Отвечай!
– Испортятся! Они испортятся! – орал сквозь слезы Ментан.
– А что надо налить в чашу?! Кровь?!
– Ртуть! Драконью ртуть! Прекратите! Я все скажу!
Олвин кивнул Шону. Тот прекратил пытку.
– Что такое драконья ртуть? Говори. – Тон вестника снова стал спокойным.
– Ты же и так все знаешь, – простонал пленник.
– Ты понятия не имеешь, что я знаю, а что нет. Я могу задавать вопросы только для того, чтобы проверить твою честность. Давай, отвечай.
– Две… Две субстанции… У истых драконов, не пеших… в брюхе две субстанции. Драконья желчь и драконья ртуть. В пасти, на нёбе, протоки. Тоже два. Через них он выплевывает эти субстанции, и перед мордой дракона они смешиваются, образуя то самое пламя…
– Откуда тебе это известно?
– Трактат… Трактат сира Кристобаля Толбиака о драконах, писанный в семьсот тридцать третьем году от восхода второй луны… Там сказано все… И… была у меня книга о том, как пользоваться самописцем… Там отрывки из этого трактата… о драконьей ртути…
– Кристобаль Толбиак убил последнего дракона почти семь веков назад. Где же брать эту ртуть?
– Убил… но не последнего… Может, последнего в Гринвельде… но их тысячи… до сих пор…
– Где? – изумленно выдохнул доселе молчавший Карл Лысая Гора.
Лесной король тут же хлопнул его по плечу, чтоб умолк.
– Во второй чаше… – простонал Деранс.
– Во второй чаше? – нахмурился Олвин.
– Да… Вторая чаша Первобога… Второй мир… Это огромный материк за океаном Предела. Там драконов тьма… Небеса ими кишат.
– И как оттуда доставить ртуть? Как ее взять у дракона, чтобы он тебя не спалил?
– Великий магистр… Он давал нам драконью ртуть… А где брал, не знаю… Правда, не знаю… Все, что нам было положено знать, это как пользоваться самописцем…
Олвин задумчиво подошел к столику и сдернул последнюю тряпицу. Взял две лежащие под ней книги и показал пленнику.
– Книга о том, как пользоваться самописцем? – спросил Тоот.
– Да… – выдохнул пленник.
– А почему твой самописец пуст? Почему в нем не было драконьей ртути?
– Каждое полнолуние и два дня после него и каждое новолуние и три дня после него нам строго-настрого велено выливать из чаши ртуть.
– Зачем?
– Не знаю… Дайте воды… Но указание строжайшее, и мы его исполняем… Клиры не задают вопросов великому магистру… клиры исполняют его волю…
– А ведомо ли тебе, тупица, что магистр твой – предатель? Что книги эти написаны тайнописью колдунов Мамонтова острова? Откуда, по-твоему, Созомен Вульдегорн взял самописцы и книги?
– Это все добыча… Добыча, взятая в походе принца Горана и нынешнего короля Хлодвига на Мамонтов остров…
– Добыча?! – оскалился Олвин. – Наивный глупец!
– Слушай… Вестник… мы не задаем вопросов великому магистру… Ты знаешь это не хуже меня… Дай воды… И еды…
– А может, в книге написано, как эту ртуть приготовить алхимическим способом?! – заорал вдруг Олвин, и пленник вздрогнул.
Испуганно зажмурившись, Деранс молчал.
– Ты все еще пытаешься хитрить, глупый клир. Ты все еще думаешь, что хранишь свой обет и защищаешь честь ордена. Все еще не веришь, что великий магистр был изменником, а вовсе не я. Отвечай: только ли от истого дракона можно получить драконью ртуть?!
– Н-нет. Ее умеют делать алхимики. Но это страшная тайна…
– Для тебя самая страшная тайна, Ментан, в другом: какую новую пытку я придумал. Поступим так. И это твой последний путь к спасению.
Олвин подошел к трапезному столу и положил на блюдо немного обжаренной в яйце фасоли и хлеба.
– Взгляни сюда. Эй! Я говорю, взгляни сюда.
Пленник поднял голову.
– Слушай внимательно, клир. Когда ты напишешь точный, дословный перевод свитков, ты получишь это и кубок вина в придачу. Остальное – когда переведешь обе книги. И помни, ты понятия не имеешь, что в них я могу разобрать, а что нет. Может, я понимаю все, что там написано, а может – ни единого слова. Это будет проверкой на честность. И за тобой будут присматривать. Попытка разорвать подлинники обойдется тебе очень дорого. Невообразимо дорого.
– Д-да…
– Пойми, Деранс, я не желаю тебе зла. Так что если вынудишь меня, я буду злым вдвойне, ибо ты заставишь меня делать то, чего я не хочу. Понимаешь?
– Да… понимаю…
– Надеюсь, – кивнул Олвин.
– Карл, будь добр, присмотри за ним. Мы сейчас, – сказал Тоот, увлекая за собой Шона и Роберта.
Они снова оказались в соседней комнатке, на сей раз втроем.
– Как ты узнал, что эту ртуть умеют получать алхимики? – спросил Арчер, когда дверь закрылась. – В книге вычитал?
– Я и не знал. Сказал наугад. Подумал, что неспроста драконья ртуть так часто мелькает в письменах. Если бы там говорили лишь о том, что ее надо налить в чашу, то упомянули бы разок-другой. Я просто предположил, а клир подтвердил.
– Хитер ты, однако, – хмыкнул Шон.
– Боевой вестник, как-никак… Роберт, пергамент у вас найдется?
– Да, вестник. И чернила есть.
– Нет, чернила не годятся. Вдруг клир осмелится залить подлинник – надсмотрщик помешать не успеет. Есть ли у вас свинец?
– Свинец? – удивился Роберт. – Да, есть. Но для чего?
– Свинцовый стилус неплохо пишет без всяких чернил. Можно смастерить стилус из растертой в порошок жженой кости. Смешиваешь порошок с животным клеем, и готово. Такой стилус еще лучше, но делать его дольше. Да. Нужно, чтобы кто-то все время присматривал за клиром.
– Насчет этого не беспокойся, Олвин.
– Благодарю. Так, Шон.
– Слушаю. – Арчер скрестил руки на груди.
– Я не взял в цитадели магнетитовый стилус. Не знал. Расскажи еще раз про этот, как его… путевод…
– Компас.
– Да, компас. Это ведь магнетитовая стрелка на блюдце, так?
– Так.
– А какого эта стрелка размера?
Арчер растопырил ладонь и уставился на нее.
– Ну-у, чуть тоньше мизинца и вдвое длинней.
– Значит, если раздобыть такую стрелку, то она сгодится как стилус для самописца.
Олвин задумчиво потер подбородок.
– Почему бы тебе не выкрасть стилус из какой-нибудь цитадели? – усмехнулся лесной король.
– Второй раз не сработает. Новость о похищении клира наверняка обошла весь орден. Цитадели теперь настороже. Сунуться в любую – верная погибель.
– Ну хорошо, допустим, ты получишь стилус. Что дальше? У тебя нет драконьей ртути. А если достанешь и ее, то какой со всего этого прок?
Олвин улыбнулся.
– Быть может, мы сумеем получить ртуть, когда будет готов перевод. А прок… Смотри, в новолуние и полнолуние все цитадели должны сливать из чаши драконью ртуть. Для чего?
Лесной король задумался на некоторое время, но затем пожал плечами.
– Не знаю, какая-нибудь магия… полная луна и все такое?
– Но ты же не веришь в магию, – засмеялся Олвин. – Может, выливать ртуть надо потому, что в такие дни великий магистр получает послания? От его хозяев, колдунов Мамонтова острова? И клирам приказано сливать ртуть, чтобы они ненароком не прочли то, чего им знать не положено. Улавливаешь?
– Хм…
– А теперь вообрази: получив драконью ртуть и собрав самописец, мы будем читать переписку врагов. Мы же узнаем все их сокровенные тайны.
Робер и Арчер переглянулись. Звучало заманчиво.
– Но компас раздобыть нелегко, – вздохнул Шон. – Уж я-то знаю. Торнайцы хранят тайну надежно, никакими посулами их не соблазнишь. Они отдают компасы только Тассирии. Ведь Торнай подчиняется империи. Оттого-то тассирийские мореходы самые искусные.
– Не самые, – усмехнулся Олвин. – Самые-самые – это корсары Странствующего королевства.
Покойник фыркнул.
– Проще получить тассирийскую корону, нежели корсарский компас.
– Ладно. Сперва дождемся от пленника перевода.

* * *

Чуть позже, когда Роберт и Карл Лысая Гора направились в большую пещеру, чтобы выбрать толковых ребят для охраны пленника, а заодно распорядиться насчет пергамента и свинца, здоровяк шел позади предводителя и хмуро смотрел ему в спину. Похоже было, что Карла одолевают сомнения, говорить о которых он не очень-то хочет.
– Робб, – вымолвил он наконец.
– Да, дружище? – обернулся Роберт, продолжая идти.
– Послушай, мне надо тебе кое-что сказать.
– Так говори.
– Но тебе это придется не по нраву, Робб.
Лесной король остановился.
– Друг мой, у нас, кажется, есть обычай: каждый вправе высказать все, что его тревожит. Любые сомнения. На том и стоим, верно?
– Так-то оно так…
– И в чем же дело?
– Ответь мне, Робб, кто в нашем лесном братстве король? Ты или этот чужак Олвин? Сдается мне, что сейчас верховодит он.
– Карл, – вздохнул Роберт, – у нас нет королей. Этим прозвищем меня наградили деревенские простаки да лесные племена. А Олвин, может, и чужак. Но ведь все мы когда-то пришли в лес чужаками. Он отдал кучу монет в общий сундук, когда явился, и в цитадели вестников прихватил не меньше. Так какой же он чужак?
– Деньги, Робб, – малая плата за то, что вскорости лесным королем станут считать его, а не тебя. Подумай об этом, Робб, – посоветовал здоровяк.
Лесной король вздохнул.
– Хорошо, брат, я подумаю. И благодарю тебя за откровенность. Идем.

Глава 8
Человек в краю гигантов и отравленный болт

Оказалось, что караван среди прочего вез с собой немного коз и овец. Леон узнал об этом, когда стали разбивать лагерь у небольшого водопада. Слуги устанавливали шатры и разводили костры, ограждая их цепочками камней (в речке, текшей от водопада, их было с избытком). Парнокопытные ехали в той огромной телеге, что тянуло множество верблюдов. Всех коз и большинство овец отвели в загон, наспех поставленный впритык к каменной стене, с которой не так давно спустился караван. Несколько овец забили, тут же нарезав их мясо на кубики, которые отправились в наполненные крепким вином чаны.
– Когда же охота начнется? – ворчал Харольд Нордвуд.
Он то и дело точил и без того острый меч и вслушивался в диковинные звуки, доносившиеся из лесной чащи.
– Императорская охота – такое дело. – Фатис Кергелен изобразил сладкую улыбку. – На то она и императорская. Сначала слуги поставят лагерь. Потом – пир по поводу благополучного прибытия в земли пеших драконов. Потом – жертвоприношение богам с просьбой о благополучной охоте и не менее благополучном возвращении.
– Скука смертная, – поморщился рыцарь. – А ты сам чего слугам не помогаешь?
– В мои обязанности это не входит, господин.
Странно было смотреть, как слуги, вольные люди, таскают камни, возводят шатры, готовят яства для пира, а раб без дела прохаживается туда-сюда, сложив руки на выпирающем животе и спрятав кисти в широких складках рукавов.
Сквайр Брекенридж думал об ином. Он подолгу смотрел на восток, где они в последний раз видели огромных зверей, именуемых «шагающими горами».
– А эти исполины не придут сюда и не потопчут нас? – спросил, не выдержав, Кристан.
– Не беспокойтесь, молодой господин, – отозвался Фатис. – Костры уже разведены. «Шагающие горы», как и все пешие драконы, до ужаса боятся огня и дыма. Разумеется, любой дикий зверь опасается огня, но пешие драконы в особенности. В ту далекую пору, когда небеса нашего мира были наполнены ревом огнедышащих пастей и хлопаньем кожистых крыльев истых драконов, они чаще всего охотились именно на пеших драконов. В том числе и на свирепых хищников. Ведь пешие драконы – крупнейшие сухопутные твари. А большому куску рот радуется. Истые драконы бросались с высоты на пеших, изрыгая пламя. Они поджаривали добычу раньше, чем смыкали зубы на дымящейся плоти. И ужас перед этим пламенем передавался по крови из поколения в поколение. Оттого-то, покуда горят костры, ни один пеший дракон к лагерю не приблизится.
– Надеюсь, что все так и есть, – кивнул Кристан. – Это немного успокаивает.
– Вам не о чем волноваться, молодой господин. Все так и есть.
Тем временем весьма крупный вооруженный отряд во главе с Вимгарином Залманарри отправился сопровождать большую телегу куда-то на юг. В самой телеге устроилось до полудюжины слуг с приспособлениями для рытья.
– Куда это они? – полюбопытствовал Нордвуд.
– Пока телега не пропахла дымом, ее надо убрать подальше. Слуги сделают плоскую песчаную насыпь, на нее закатят телегу. Затем снимут колеса и стенки.
– И для чего все это?
– Телега сия, господин, предназначена для дракона. Они найдут подходящее место, куда нужно будет заманить чудище, и оставят там основание телеги.
Сир Харольд поморщился:
– Мудрено все у вас. Наша охота куда проще, и ража в ней поболе будет.
– Но у вас нет пеших драконов, – в очередной раз улыбнулся евнух. – Это не то же самое, что загонять кабанчика, уж поверьте.
– Можно подумать, ты в этом силен.
– Я читал разные книги…
– Ах, книги, – махнул рукой Нордвуд.
– В книгах, господин, есть все сущее, а также все вероятное и все невозможное. Они позволяют видеть дальше, чем могут глаза, слышать больше, чем могут уши, и знать больше, чем может разум.
– Как это? – с сомнением взглянул на раба Кристан.
– Посредством букв, молодой господин. Вы не представляете, на что способны две дюжины закорючек, расставленных на пергаменте определенным образом.
– Сестрица моя зато представляет, – тихо произнес Леон. – Любит она чтение. Только не заумное, как ты, а сказки. Про героев и любовь.
– Герои и любовь – это, конечно, сказки, – многозначительно покачал головой Кергелен.
Леону было грустно. Он тосковал по Инаре. А как вспомнил изумрудные глаза Элиссы, широко распахнутые, как руки для объятий, затосковал и по дому. По матери с отцом, по безобразному палачу Блэйду со скрипучим голосом, по древнему садовнику Мортимеру Фишу. Ну и конечно, по волчаре Вэйлорду. Не вспоминал он лишь о тупике на улице Роз, где прошло много вечеров в доме удовольствий мамаши Сиргаритки. Стыдно было за хмельные часы, проведенные на ложе с визгливыми блудницами. Несколько ночей, что они с Инарой смотрели на звезды, были стократ дороже всех былых похождений. Оттого не терпелось поскорей покончить с охотой и вернуться в Эль-Тассир. Но здесь, в охотничьем лагере, в мире пеших драконов всеми как будто овладела странная вялость. Вроде слуги и проявляли расторопность, но это ни на миг не приближало Леона к возлюбленной. Ведь охота еще и не начиналась. Даже отряд во главе с ниччаром Залманарри пока не скрылся из виду.
– Как же мы охотиться будем, если дымом пропахнем? – вопрошал тем временем Кристан Брекенридж.
– Видите водопад и пруд под ним? – указал кивком Фатис. – Всем причастным к охоте перед выходом надлежит совершить омовение. Затем облачиться в новые, особые одежды. И обмазаться прибрежной глиной из речки.
Раб присел рядом с молодым сквайром, глядя, как Нордвуд точит клинок.
– Мечи едва ли пригодятся на охоте, – сказал он после долгого молчания.
– Догадываюсь, – отозвался охранитель, которого тоже угнетало нетерпение, хотя едва ли так же сильно, как гринвельдского принца.
– Будем надеяться, что ни гапторы, ни драконьи львы сюда не пожалуют. Тогда не помогут ни мечи, ни арбалеты, ни гастрофеты         .
Молодой Брекенридж уставился на раба.
– О чем ты толкуешь, Фатис? Драконьи львы?
– Да. Есть такие пешие чудища. Они меньше тиранодракона. Но опасней тем, что умеют устраивать засады. Тиранодракон огромен и могуч, но глуп. Он видит жертву и с воплями кидается на нее, круша все на своем пути. А драконий лев замрет в чаще и не шелохнется, пока жертва не окажется на расстоянии пары скачков. Тиранодракон считается королем пеших драконов. Но и у людей король часто бывает глупым и безобидным, в отличие от тех, кто менее заметен, но наделен умом.
– О глупых королях ты тоже в книжках вычитал? – рассеянно проворчал Леон, глядя в темнеющее небо. – И как это раб смеет произносить подобные речи?
– Я знаю, что вы не донесете на меня. А еще знаю, что вы предпочитаете откровенность подобострастию.
– Погоди-погоди, так твари могут прийти сюда? – перебил Кристан. – Ты же говорил, они боятся дыма.
– Драконьи львы боятся. Но есть в этом краю существа, которых дым не пугает. Гапторы. Они немногим выше человека, но опасней тиранодракона.
– Это чем же?
– Тем, что они очень умны, юный господин. Дым гапторов не страшит, поскольку их далекие предки редко становились жертвами истых драконов. Столь мелкая добыча не привлекала огромных крылатых тварей. А если дракон и замечал их, они умели от него уйти. И в охоте им нет равных. Даже драконий лев не может соперничать с гапторами. Они охотятся небольшими стаями, как волки. Только они гораздо терпеливее волков. Тиранодракон кидается на все, что шевелится, кроме разве что «шагающей горы». А гапторы могут целый день выслеживать жертву, оставаясь незамеченными. Они способны оценить жертву. Что делает лев, если видит буйвола и человека? Он выберет буйвола, ведь тот крупнее, а значит, сытнее. Гаптор же всегда выберет человека. Потому что понимает: человек опасен.
– Человек опасен? – удивился молодой Брекенридж. – Для него? Я что-то не пойму.
– Да, юный господин. Вы помните, что стало с могучим тиранодраконом на потешной травле во время пира? Помните, как люди закололи чудовище, перед которым трепещет все живое? Гапторы не терпят соперников. Они умны и скрытны. Они могут часами находиться в десяти шагах от вас, но вы их не заметите.
Кристан невольно уставился на ближайшие кусты, а раб тем временем продолжал:
– И передние лапы у гаптора развиты прекрасно, не чета скрюченным, чахлым ручонкам тирана или драконьего льва. Их когти с легкостью вспарывают кожу трирога. Прыжку их позавидует пума. И если гаптор дал вам себя увидеть, значит у вас за спиной другой гаптор уже занес свою лапу…
– Фатис, – негромко засмеялся сир Нордвуд, – хватит нагонять на мальчишку страх. Гапторы водятся далеко на западе. Здесь владения тиранодраконов. Ибо здесь обитают «шагающие горы», на которых охотятся тираны. Как бы ни был глуп тиранодракон, он не потерпит в своих охотничьих угодьях гапторов. И твои разумнейшие убийцы это прекрасно понимают. Нет их на сотни лиг вокруг.
– Вижу, сир Нордвуд, – хитро улыбнулся Кергелен, – вы хорошо подготовились к путешествию в драконий край. А вот вы, юный сквайр, неважно.
– Чего? – захлопал глазами Брекенридж.
– Плохо вы подготовились, молодой господин.
Харольд снова тихо засмеялся. А Кристан переводил непонимающий взгляд то на него, то на евнуха.
Ночь спустилась почти незаметно. В тени каменной стены сумерки и так царили бо́льшую часть дня. Кроме того, лагерь окружали непролазные чащи. В основном причудливые растения напоминали папоротники и хвощи, но были гораздо крупнее. Может, и не столь высокие, как корабельные сосны Абертинского леса или Волчьего мыса, но повыше гринвельдских дубов и кленов. Они тоже мешали свету проникнуть в небольшую долину, где расположились охотники. По-настоящему светло здесь бывало редко – лишь когда солнце стояло в зените.
На небе одна за другой зажигались яркие звезды. С закатом не пришел холод, как это было в Море Зноя. Здесь, в краю гигантов, ночь хранила дневное тепло, лишь немного разбавляя его приятной прохладой.
Леон выбрал место поровнее, разложил циновку. Бросил сверху набитый овечьей шерстью мешок и улегся, устремив взор в звездное небо.
– Леон, ты что же, снаружи спать собрался? – удивился Харольд Нордвуд.
– Хочу глядеть на звезды, – негромко отозвался принц и вздохнул.
Без нее звезды казались такими холодными. Но когда он смотрел на них вместе с Инарой, было тепло на сердце и спокойно на душе. И весь мир исчезал, оставляя им двоим вечность любви и бесконечность пространства.
Где-то далеко затихало раскатистое урчание «шагающих гор». Даже им требовался сон. Из чащи доносились новые причудливые звуки. Просыпались звери-полуночники. Заливались сверчки и кузнечики. Судя по звуку, здесь они были куда крупней, чем где бы то ни было. Мягко журчал водопад. Потрескивали поленья в кострах, изредка легкая дымка проплывала над головой, закрывая на несколько мгновений звезды.
Вернулся отряд императорского ниччара, без телеги. Слуги отвели верблюдов в стойло и положили им ко́рма. Почти все разошлись по шатрам, и мир постепенно освобождался от звуков людской суеты, возвращаясь к первозданности. Леон словно оказался в райских кущах, в живописном саду, перед дворцом самого Первобога. Клиры говорят, что достойнейшие из праведников придут к Отцу богов на пир в честь своей смерти. И повезут их боги на своих колесницах. И сам бог Мартиан будет играть на золотой лютне и петь песню, которой встретит усопшего Арпелия. И бог ремесел и гостеприимства Инварин откроет ему сверкающие врата, которые сам выковал. И богиня Мия будет очаровывать его прозрачным нарядом, волнующим сердце полускрытыми прелестями. И вечно юная Юния встретит его радостными возгласами как брата. Она, наверное, похожа на Элиссу… И озорной Юлий начнет шутить, но совсем беззлобно, а бог воинских дел Октавиан подарит ему алмазный меч. И богиня плодородия и урожая Септица накроет роскошный стол. А еще есть Октиния, Новелла и Децимус… Они ведь тоже там будут? Только Феролин останется где-то в морской пучине.
Нет-нет, все не так… Райские кущи там, где Инара. Куда бы ни занесла судьба, лишь бы вместе с ней. Это и будет для него раем…
– Инара, – тихо проговорил заморский принц, чувствуя, как тяжелеют веки. – Инара, – шепнул он еще раз, прежде чем сон завладел им без остатка.

* * *

Мириады звезд кружили по ночному небу, словно играя в салочки. Но вдруг, будто дети на окрик родителя, вернулись на свои места и замерцали, издавая еле слышный, тонкий перезвон. Девичья рука поднялась к полной, непривычно большой луне и погладила ее кончиками пальцев. Лунный свет стал ярче и одновременно мягче. А извечно скорбный лик луны расплылся в улыбке.
Леон тоже протянул руку. Она ведь так близко. Он хотел коснуться ладони Инары. Но понял, что все же она далеко. Как странно… Он огляделся. Они стояли на двух одинаковых башнях. На самых вершинах. И башни эти уходили на мили вниз, пронзая перину облаков. Эти башни подпирали сам небесный свод. И можно было коснуться луны. Он потянулся и толкнул ночное светило к Инаре. Луна неторопливо поплыла в сторону любимой. Наложница улыбнулась доброй улыбкой и встретила луну нежной ладошкой. Толкнула назад. Но та вдруг поднялась еще выше.
– Леон, – тихо пропела Инара, – забери меня.
– Любимая, я не могу дотянуться, – с тяжестью в сердце ответил он.
– Мне холодно и страшно… – Она больше не улыбалась, на лице застыл страх.
– Милая, тебе нечего бояться. Я здесь! Слышишь?!
– Но между нами бездна, Леон…
– Но ведь наша любовь преодолеет любые расстояния, разве нет, Инара?
Девушка внезапно вздрогнула и обернулась.
– О боги!
– Что? Что такое, любимая?!
– Они идут убить меня! Леон!
Он уставился в бескрайнее небо позади нее. Но там ничего не было. Только ночь и мерцающие огоньки звезд.
– Никого нет, Инара! Мы здесь одни! Только ты, я и звезды!
– Они идут за мной, Леон! – Она подошла к самому краю и потянулась рукой к возлюбленному.
– Осторожней!
– Забери меня, мой принц! Мой лев, молю, защити меня!
Она тянулась все сильнее, и теперь только пальцы ног касались края башни.
– Осторожней, Инара!
Он сделал то же самое, потянулся к ней. Между их руками всего пара дюймов. Но эти дюймы непреодолимы!
– Мне страшно, Леон!
– Осторожней!!!
Она потеряла равновесие и сорвалась.
– Нет! – воскликнул принц и бросился за ней.
В полете он догонял крик Инары. В ушах свистел ветер. Девушка упала в облака. Тут же и Леон вошел в них, а когда вырвался из невесомых объятий, с ужасом увидел, что Инара летит в разверстую пасть тиранодракона…
– Нет!!! – Леон вскочил, обливаясь холодным потом.
Тяжело дыша, он осмотрелся. Шатры с отсветами костров. Журчание водопада. Вдали прохаживаются часовые.
– Проклятье, – выдохнул принц. – Cон… Всего лишь дурной сон.
Наследник гринвельдского престола посмотрел на звезды. Они все так же ярки и далеки. А ночь все так же темна. Вдруг мглу на миг расчертила яркая полоска падающей звезды. И невыносимо заболело в груди, словно падающая звезда была стрелой и она вонзилась в его сердце. Он скривился от боли и поднялся, прижимая ладонь к груди. Простонав, Леон побрел к ручью.
Скинув мокрую от пота рубаху, он встал коленями на прибрежную гальку и, зачерпнув ладонями воду, плеснул себе в лицо. Еще и еще… Наконец просто опустил голову в ручей.
Казалось, отлегло. Смутная тревога и боль отступили, и вода остудила полную неприятных мыслей голову. Леон присел. Но тоска по императорской наложнице никуда не делась. Да он и не хотел не думать о ней.
Спать расхотелось совершенно. Он сидел, иногда опуская руку в воду и прислушиваясь к ночи, которая в краю пеших драконов не отличалась тишиной. И дело было не в том, что рядом находился водопад. Он вовсе не ревел, скорее громко шелестел. Это ведь не громадина Вистиганского водопада на родине, в Триозерье. Тут шумела лесная чаща. Перекрикивались неведомые животные. Тянули мелодию сверчки-переростки. И старался неподалеку лягушачий хор. В общем гомоне выделялась странная перекличка неких существ, походившая на вскрики испуганной девочки. В памяти возникла сцена из детства. Ему и принцессе было лет по семь или восемь. Они дурачились в тронном зале, пока Элисса не увидела огромного черного паука. Во всяком случае, тогда он выглядел огромным. Маленькая принцесса завизжала так, что казалось, вот-вот рассыплются узорчатые витражи тронного зала. Тут же на крик прибежали стражники и Вэйлорд с ними. Поняв, кого испугалась Элисса, он усмехнулся и обнажил меч. Леон решил, что сейчас королевский десница сразится с отвратительным чудовищем. Но тот просто поддел тварь кончиком меча и поднес к лицу.
– Лорд Морган Тэлбот, почему вы явились в тронный зал без приглашения? – строго сказал пауку Нэйрос и, подойдя к окну, стряхнул того на улицу, не причинив вреда.
Стражники засмеялись, а Леон накрепко запомнил, что родовой знак Тэлботов – паук. Видимо, в тот день юный принц увлекся геральдикой больших и малых домов королевства. Правда, ненадолго. Очень непостоянен он был в пристрастиях.
Принц грустно улыбнулся, вспомнив детство, сестру и королевского десницу. Он бы и дальше предавался воспоминаниям, коротая ночь. Но вдруг Леону показалось, что совсем рядом, чуть позади, в зарослях молодого папоротника кто-то зашевелился.
Принц медленно обернулся и напряг слух. Снова шорох. Холод обдал все тело, и в голове зазвучали слова Фатиса Кергелена: «Они умны и скрытны. Они могут часами находиться в десяти шагах от вас, но вы их не заметите…»
Принц впился взглядом в молодой папоротник. Леон ведь прошел совсем рядом с ним по пути к ручью. И не было там ни шороха, ни иных звуков. И до зарослей этих сейчас около десятка шагов. Бешено заколотилось сердце. У него ведь нет с собой никакого оружия. Все, что есть, это снятая с потного тела рубаха. Даже камней вокруг нет. Только крохотная, меньше гороха, галька.
– Трин-н-надцатый, – тихо выдавил Леон, зачем-то стиснув в кулаке рубаху.
Что делать? Позвать на помощь? Лагерь совсем рядом, и даже отсветы костров видны на верхушках папоротника. Его услышат. И прибегут. Но… что, если прячущаяся в засаде тварь не видит его, а он, закричав, выдаст себя? Ведь отчего-то хищник до сих пор не напал. Например, когда Леон сидел спиной к зарослям, беспечно окунув голову в воду. Или?..
«Гапторы могут целый день выслеживать жертву, оставаясь незамеченными. Они способны оценить жертву…»
Леон осторожно, на четвереньках, двинулся в сторону лагеря. Хочешь, не хочешь, а заросли надо миновать.
«Они охотятся небольшими стаями…»
Леон резко обернулся. Нет, позади не крадется зверь. Надо бежать в лагерь, пока есть возможность. Он вскочил и бросился мимо зарослей.
Листва вдруг закачалась, и наперерез ему вынырнуло существо высотой около шести футов.
Леона охватил страх, какого он не знал никогда. Он зарычал не своим голосом и кинулся к существу, сам не ведая зачем. Оно тоже издало вопль – вроде тех, что напомнили принцу об истории с пауком.
На крик ответили из чащи.
Они охотятся стаями!
Повинуясь скорее наитию, подстегнутому страхом, нежели рассудку, Леон взмахнул рукой и накинул рубаху чудищу на голову. Оно удивленно взвизгнуло. Обхватив длинную шею зверя, принц повалил его наземь и сел сверху, крепко прижав существо к земле.
– Сюда! Скорее! Гаптор! – заорал Леон. – Здесь гаптор, на помощь!
Первыми прибежали часовые. Из шатров выскакивали люди, кто-то с факелом, многие с оружием. Даже Фатис Кергелен спешил короткими шажками, сжимая факел в одной руке и придерживая другой книгу под мышкой. Какого рожна он тащит книгу?! Чудовище ею забить собрался?! Или уморить его чтением заумных трудов?!
Свет факелов не прогнал страх Леона, но помог разглядеть, с кем он имеет дело. Придавленное к земле существо брыкалось задними лапами. К удивлению принца, оно было покрыто оперением. Не сказать что красивым, скорее чем-то средним между шерстью и жесткими перьями. То, что торчало из плеч, уже нельзя было назвать лапами, но еще нельзя было назвать крыльями. Нелепые отростки были прижаты к бокам и подергивались. Никакого проку от них не было. Леон припомнил слова евнуха о том, как опасны передние лапы гапторов. Так это не гаптор?
Среди собравшихся стали раздаваться смешки.
Леон осторожно стянул рубаху с головы причудливого существа, и, увидев свет факелов, оно тут же истошно завопило. Голова была до нелепости мала и походила на птичью. Только клюв не выдавался вперед, как, скажем, у сокола. Просто вытянутая большеглазая морда.
– Чего смеетесь? – еще не отдышавшись, спросил Леон.
– Ваше высочество, – вздохнул Фатис, – это авимим. Он опасен для мышей, лягушек, стрекоз и прочих букашек. Но не для человека. Эта нелепая недоптица относится к так называемым бастардам пеших драконов. Драконом его, как видите, назвать никак нельзя, мой господин.
Авимим притих. Наверное, решил, что безопаснее прикинуться мертвым. Леон смотрел на пленника, и ледяной ужас сменялся жгучим стыдом. Принц опозорился. И ладно бы, если бы только перед Кристаном и Нордвудом. Даже если бы перед Кергеленом – это еще ничего. Но здесь собралась толпа слуг, тассирийские солдаты и сам ниччар Залманарри. А Леон как-никак наследник гринвельдского престола. От досады хотелось растерзать несчастного авимима. Но так он выставил бы себя еще бо́льшим дураком. А на лицах и без того усмешки. И принц выбрал лучший способ выйти из глупого положения. Он расхохотался.
Кто-то подхватил его смех. Но смеялись уже не над ним, а вместе с ним. Совсем другое дело.
– А как же дым, Фатис? – спросил молодой Брекенридж. – Ты же говорил, что только гапторы не страшатся дыма? Как эта птаха очутилась у самого лагеря?
– Ветер хоть и не чувствуется, но все же есть. Чуть повыше наших голов. И он дует отсюда в сторону лагеря. А этот авимим, наверное, пришел к пруду поохотиться на лягушек. Полагаю, сто́ит бросить здесь пару тлеющих тряпиц, чтоб больше не приближались.
Сир Нордвуд склонился и, обхватив тушу драконьего бастарда, поднял. Она оказалась на удивление легкой. Авимим раскрыл глаза и снова взвизгнул.
– Они вкусные? – спросил рыцарь. – Может, приготовим, коль уж поймали?
Фатис мотнул головой.
– Нет, господин. Мясо пеших драконов, как и бастардов, дурное. Оно не годится в пищу человеку.
– Ладно, Харольд, отпусти его, – махнул рукой Леон.
Нордвуд разжал руки, и принц хлопнул существо по спине.
– Проваливай.
Авимим побежал, не переставая кричать. Птичьи лапы зашлепали по ручью. Из леса донеслись ответные возгласы, и авимим припустил еще быстрее.
– Идемте спать, – вздохнул Леон, проводя авимима взглядом. – А ты, Фатис, позаботься о дымящих тряпках. Не хочу, чтобы куропатки-переростки тревожили мой сон.
Хотя его сон был прерван вовсе не драконьим бастардом.

* * *

Свежая кровь была далеко, но тиранодракон превосходно ее чуял. Крупные ноздри громко сопели, улавливая сладковатый запах.
Иногда чудище наносило ужасными зубами добыче серьезную рану и выходило из схватки. Раненый гигант, даже травоядный, вполне способен нанести смертельные увечья. Трирог мог вспороть брюхо тирану длинными рогами. У арматуса тоже были рога, но не на голове, а на кончике хвоста. Пучок смертельно опасных шипов. «Шагающая гора» могла повалить тирана наземь ударом шеи или хвоста, а затем добить, наступив на голову или ребра. Спину арматуса защищала броня, а огромная костяная колотушка на конце толстого хвоста с легкостью ломала хребет любой твари. Потому тиран наносил рану и отступал. А спустя время шел по следу, на запах крови, которая истекала из жертвы час за часом, пока та не валилась без сил. И тогда тиран приходил попировать. Такой способ был больше в ходу у драконьих львов, но порой к нему прибегал и тиранодракон. Если только голод не был силен настолько, что бросал на любую шевелящуюся тушу с непреодолимым желанием сожрать ее без остатка.
Ноздри опять фыркнули. Манящий запах беспокоил тирана с рассвета, когда солнце взошло и стало неторопливо согревать холодную кровь в теле сонного гиганта. Рану нанес не он. Может, другой хищник? Едва ли тиран был способен размышлять об этом. Чудище двигалось, повинуясь своей природе. Но если здесь есть другой хищник, значит тиран зашел в его угодья. И добычу придется отвоевывать. Это тоже было заложено в его природе.
Он остановился, медленно поводил головой из стороны в сторону и снова фыркнул. Двинулся дальше. Источник запаха был уже рядом. И тиран нашел его очень скоро. Лужа крови на звериной тропе. Кровь травоядного. Причем молодого. Но плоти нет. Огромная голова склонилась над лужей. Учащенно засопели ноздри, а из пасти исторглось недовольное рычание. Где тело? Где пища? Жертва пролила здесь кровь и двинулась дальше? Тиранодракон сделал шаг и окропил лужу собственной мочой, чтобы перебить запах. Не сделай он так, эта кровь помешает ему идти по следу дальше: он снова и снова будет ловить ее сладкий аромат и возвращаться на старое место. Однако природа дала зверю и такую повадку. Заодно запах мочи должен сказать другим, кто здесь полноправный хозяин.
Огромные трехпалые лапы зашагали дальше на север…
Три двуногих существа тоже торопились на север. Они сильно отличались от прочих обитателей края гигантов. Да, это были хищники, но особенные. Они не были велики, их зубы не рвали кожу и плоть, не перемалывали кости. У них имелись иные преимущества, коими обделили боги остальных тварей. Эти хищники обладали неописуемо коварным разумом, а вместо пятидюймовых клыков им служили копья и стрелы. Это были люди. У двоих – причудливые арбалеты с двойным луком. Такое оружие пускает болт с особой силой.
У третьего человека в руках не оружие вовсе. Деревянное ведро, прикрытое крышкой. Увидев очередную метку – речной камень, который они оставили на тропе по дороге туда, он снял крышку и плеснул крови. Остальные двое озирались, держа оружие наготове.
Закончив, они побежали дальше на север. Не прошло и четверти часа, как на этом месте стоял тиранодракон и снова поливал лужу крови мочой.
Все участники охоты сейчас выглядели одинаково. Почти голые, в набедренных повязках, измазанные прибрежной глиной, которой было предостаточно у пруда. Высохшая глина приобрела серо-голубой оттенок. Она хорошо перебивала запах живой плоти.
Трое, что заманивали зверя, кинулись к верблюдам, которые с небольшим отрядом ждали на опушке. Оседлав животных, они бросились в сторону лагеря.
Леон, как и все, был в набедренной повязке, в глине с ног до головы и в сандалиях с высокой шнуровкой, какие носят тассирийские солдаты. В руках он сжимал двулучный арбалет, заряженный особым болтом с длинным железным наконечником. В наконечнике имелось отверстие. Трогать кончик болта не следовало ни в коем случае. Отверстие, а также желобки вдоль наконечника заполняла тягучая зеленоватая жижа. Один из опаснейших ядов, известных человеку. Единственного выстрела хватило бы, чтобы убить слона. Человека яд мог отравить, даже просто попав на тело в том месте, где кожа понежнее. Могучего же тиранодракона он должен был лишить чувств на пару дней – время перехода через Море Зноя. На этой охоте решающий выстрел должен был сделать именно Леон. Этим Тассирия выказывала уважение посланнику гринвельдского королевства, к тому же будущему королю.
Сам Леон не сильно гордился такой почестью. Все помыслы его были о другом. Но получить редкий опыт, прославиться удачной охотой было полезно.
Рядом стоял Кристан Брекенридж. Вид его был столь же нелеп. Голое тело, глина; и лишь добротные сандалии мешали увидеть в нем дикаря. У молодого сквайра был нож. Но не для того, чтобы кидаться с ним на монстра, способного проглотить человека одним махом.
А из леса уже доносились гулкие шаги и шорох потревоженных огромным телом растений.
Пометив третью лужу крови, тиранодракон вышел на опушку. Страх и восхищение смешались в душах людей, лицезревших ужасное творение богов. Сердца бешено заколотились, сперло дыхание.
– О боги! – прошептал Кристан. – Помоги нам, Октавиан, и смилуйся, Децимус…
– Тише ты, – шикнул Леон. – Попроси еще Мартиана на арфе сыграть с небес.
– Резать? – спросил Кристан, переведя тревожный взгляд на принца.
– Нет. Он, похоже, увлекся «шагающими горами»…
Пеший дракон действительно смотрел в сторону водопоя, где собралось стадо травоядных титанов. Хищник опустил голову и вытянулся от носа и до кончика хвоста вдоль земли. Злобные глаза уставились на животных, чьи размеры значительно превосходили тирана. «Шагающая гора» – богатая добыча. И виден молодняк, который много меньше самок, что правят в стаде. С молодняком расправиться легче. Однако «шагающие горы», похоже, учуяли запах хищника. И немудрено: в десятке шагов отсюда он мочился на кровь. Но охотничья природа и желание вкусить свежей плоти брали свое. Надо было только выбрать, кто поближе и послабее.
Однако глотки почуявших опасность самок загудели, словно исполинские горны. Молодняк послушно жался к взрослым, и те обступили выводок, устремляя взоры во все стороны. Сколь ни был скудоумен хищник, он понял, что теперь ничего, кроме сокрушительных ударов, не получит.
Тиранодракон приоткрыл пасть и от досады зарычал.
Внимательно наблюдавший из кустов Леон понял, что тиран лишь больше возжаждал пищи. Самое время…
– Давай, – шепнул он Кристану.
– О боги, – выдохнул молодой Брекенридж и пополз к белобокой козе.
Та стояла в десяти шагах перед кустом, привязанная к колышку. Коза испуганно блеяла, но уйти не могла. Прямо перед ней на песчаной насыпи лежало основание огромной телеги. Кристан подполз к козе и вытянул руку с ножом. Коза отшатнулась.
– Проклятье, – прохрипел Брекенридж и прополз еще, когда так не хотелось даже на дюйм приближаться к чудовищу, что маячило в нескольких сотнях футов впереди.
Коза натянула веревку до отказа, и отступать ей было уже некуда. Неуверенным движением сквайр распорол козе бок. Потекла алая теплая кровь, а коза заорала от ужаса и боли.
– Все, Крис, назад! – громко прошептал Леон.
Брекенриджу повторять не стоило. Он воткнул нож в землю, чтобы не нести запах крови с собой, и бросился к принцу.
– Уходи к другим, – шлепнул его ладонью по бедру Леон.
– Хорошо, будь осторожен, и да хранят тебя боги…
– До сих пор им это удавалось, – проворчал гринвельдский наследник.
Леон должен был остаться один. Во-первых, таков был обычай. Высшая честь и высшая слава – в одиночку низвергнуть короля пеших драконов, и сделает он это всего одним болтом. Во-вторых, чем больше людей, тем сильнее их запах. Никакая голубая глина не обманет чувствительные ноздри чудища, если люди собьются в кучу.
Яд на острие болта силен настолько, что одного выстрела будет достаточно. Только бы не дрогнула рука. Только бы разум не помутился и не заставил в ужасе бежать: чудовище нужно подпустить к себе на расстояние в десять шагов. Леон, конечно, торопился обратно в столицу, чтоб увидеть поскорее Инару. Но он должен был вернуться с честью и славой, как герой, сразивший чудовище. Он словно обратился в самого Флориана Ланселота, что когда-то победил великого дракона, терзавшего земли, которые позже стали королевством Гринвельд. Леон мог обрести венец славы, достойной его великого предка Артогно Эвера, что укротил свирепого белого мамонта и объездил на нем весь известный ему мир, дабы объявить его своим королевством. Того мамонта страшились даже полулюди-полуволки. И они признали человека, оседлавшего зверя, своим королем. А теперь он, Леон, повергнет тиранодракона. Молва о славном подвиге обойдет весь Гринвельд. И пусть все знают: и отец, что считает его глупым, избалованным мальчишкой, и Вэйлорд, изматывавший его упражнениями… Пусть знают, что он, Леон Эверрет, – победитель короля пеших драконов.
Голодный зверь почуял свежую кровь и устремил взор в сторону истошно блеющей козы.
Неуверенный шаг. Еще шаг…
У Леона замерло сердце. Ему показалось, что чудовище смотрит прямо на него. Жуткий рев разразился над долиной, и зверь кинулся к добыче.
– О боги! – повторил Леон заклинание молодого Брекенриджа.
Он поднял арбалет и прицелился.
Далеко. Еще очень далеко. Зверь должен ступить на телегу. Да и болт с такого расстояния вряд ли пробьет толстую кожу тирана, а то и вовсе пролетит мимо. Боги, как же хочется бежать! Бежать без оглядки! Одного рева хватило бы, чтобы броситься наутек! А ведь он еще видел разверстую пасть чудовища, прямо как в том кошмаре. Белеющий частокол зубов. Безумный взгляд маленьких желтых глаз.
– О-о-о бо-о-о-ги-и!
Отвернуться, заткнуть уши, зажмуриться и – бежать… Бежать!
«Стой на месте, болван, – зашипел на него разум голосом Вэйлорда. – Ты опасней, чем он! Ты наследник Гринвельда, потомок великого Артогно, воспитанник волка! Ты человек!»
Земля под ногами уже тряслась от шагов плотоядного исполина. Его рев разрывал слух и, казалось, мог разорвать сердце.
– Ладно, – прошептал принц. – Иди сюда, уродец.
И зверь шел, но не на зов затаившегося в засаде человека, а на зов своей охотничьей природы, пробужденной запахом крови.
Трудно было совладать с дрожью в руках. А теперь от тяжелой поступи дракона тряслась сама земля. Совсем рядом жалобное блеянье козы. Огромная лапа ступила на телегу, отчего та заскрипела не менее жалобно. Коза шарахнулась в сторону, и тиран сошел с досок.
Проклятье! Поразить зверя нужно непременно на телеге! Ждать, когда он снова ступит на нее? А вдруг не ступит вообще? Но если выпустить отравленный болт сейчас, тиран свалится на землю, и затащить гиганта на повозку можно будет лишь с великим трудом. Настоящее мастерство охотника на драконов не просто в том, чтобы поразить зверя. Сделать это нужно, точно выбрав миг. Леон колебался. Сомнения мешались со страхом. Зловонное дыхание тирана обдавало лицо принца и качало листву, в которой он прятался.
Зверь резко подал голову вперед, и несчастная коза исчезла в огромной пасти. Тиран запрокинул голову, проглатывая жертву. Отчетливо слышался хруст костей и последний крик козы, уже из недр ненасытного чрева. Дракон сделал шаг назад, вновь ступив на телегу.
Решив, что другой возможности не будет, Леон направил арбалет в шею чудовища и нажал на спусковой рычаг. Одна тетива со звоном лопнула, ударив в правую скулу, как маленькая плеть. Вторая тетива сработала, но лопнувшая искривила путь болта, и тот резко клюнул отравленным острием вниз. Болт воткнулся в землю, едва не попав Леону в ногу.
Леон в ужасе замер. Как могло случиться, что тетива лопнула? Да еще и ядовитый болт чуть не поразил стрелка? Из рассеченной скулы текла кровь, смешиваясь с размазанной по лицу глиной, но Леон не обращал на это внимания. Принц медленно поднял взгляд. Тиранодракон стоял неподвижно, опустив голову, и пристально смотрел на охотника.
– М-м-мать твою! – выдохнул Леон и, выхватив из земли болт, бросился бежать, оставив негодное оружие в кустах.
Рев хищника ударил ему в спину, подгоняя обреченную жертву. Тиран ринулся за человеком, который мчался к ближайшей чаще.
Там, в чаще, остальные охотники. И там Нордвуд. У него тоже есть арбалет. Все, что сейчас нужно Леону, – исправный арбалет. Или чтобы боги поразили чудовище молнией.
– Харольд!!! – орал охотник что было сил. – Арбалет! Дай арбалет!
Леон бежал туда, где деревья стояли гуще; он решил, что гигант не протиснется между ними. Но вот позади хрустнул одинокий ствол. Хищник не обегал препятствия, а сносил их мощной тушей. Это его задерживало, но ненадолго.
Завидев, что гринвельдский посланник ведет к ним яростную смерть, люди кинулись наутек, оглашая округу воплями. На месте остались немногие. Среди них Нордвуд и Брекенридж. Лицо сквайра побледнело. Рыцарь же устремился навстречу принцу. Несколько тассирийцев последовали за ним.
– Леон! Он заряжен! Но без отравы! – кричал сир Нордвуд.
– Разряди! Живо!
Отважные тассирийцы осы́пали хищника пилумами, тяжелыми короткими копьями, и бросились врассыпную. Пеший дракон приостановился. Увидев перед собой не одну цель, а семь, он мешкал, выбирая, с кого начать. Три копья отскочили, но два вонзились в толстую кожу, еще больше разозлив существо, которое, казалось, и так целиком было соткано из ярости.
Сир Нордвуд припал на колено и прицелился. Он метил чудищу в глаз. Но болт попал в лоб и едва ли пронзил толстую кость. Снова рев, и снова грохот шагов.
– Лови! – Харольд кинул арбалет принцу и бросился в сторону, размахивая руками. – Сюда! Сюда, тварь! Я здесь!
Тиран выбрал новую цель…
Поняв, что зверь отвязался от него, хотя бы и ненадолго, Леон опустил арбалет, просунул ногу в стремя и взвел обе тетивы. Теперь – вставить болт. Руки ужасно дрожали. Только бы не коснуться отравленного наконечника…
Еще несколько тассирийцев возникли справа от хищника, и вновь полетели пилумы. Один вонзился в брюхо, в то место, где кожа более тонкая и где рана причиняет особые страдания любому зверю. Тиран заревел от боли и гнева и резко повернул в сторону дерзких людей, повалив очередное дерево. Тассирийцы стали разбегаться, но один оступился и упал. Когда ему удалось подняться, клыки чудища вонзились в его бока. Зверь резко запрокинул голову, подбросив кричащего человека в воздух, и поймал в раскрытую пасть. Раздался хруст, на землю упали ноги несчастного.
– Э-эй!!! – послышался львиный рык Леона.
Он отчаянно растирал по лицу кровь из рассеченной скулы.
Хрустя костями, тиран медленно повернулся и устремил свирепый взор на принца.
– Попробуй на вкус меня, кусок драконьего дерьма!
Зверь клацнул зубами, а принц бросился обратно к телеге. Лапы чудовища загрохотали по земле.
Скорей! Скорей!!! Шаги зверя все ближе. Дыхание обжигает спину. Вот и куст, где прятался охотник. Леон влетел в него и вдруг споткнулся о тот сломанный арбалет.
Время будто многократно замедлилось. Он чувствовал, как падает, раскинув руки, и как оружие вылетает из ладони. Все… Неужели все?.. Заряженный отравленной стрелой арбалет упал в паре шагов впереди. Падая, он развернулся острием болта к Леону. На какой-то миг принц забыл о драконе. Сейчас арбалет выстрелит от удара о землю, и смазанный ядом болт вонзится в лицо гринвельдского наследника!
Но этого не случилось.
– Боги, мать вашу, не помогаете мне, так хоть не мешайте! – взвыл Леон, рванувшись к арбалету.
Схватив оружие, он резко развернулся…
Пеший дракон был совсем рядом. Ревущая пасть твари, предвкушающей новое лакомство, распахнулась. Зубы и язык заливала свежая кровь. Человеческая кровь…
Прицелиться! Нажать на рычаг!
Болт влетел прямо в глотку. Хищник вдруг отпрянул, захлопнув ненасытную пасть, и заскулил, нелепо дергая передними лапами. Снова взревел и ринулся к Леону. Но тот уже был на ногах и помчался прочь, пробежав по телеге. Осилив несколько шагов, пеший дракон зашатался и, громко сопя, замычал. Сделал клокочущий вздох и рухнул наземь. Воцарилась тишина.

Глава 9
Ложный король, его тень и лорд на коленях

В большой палатке пахло смертью. Тошнотворный, сладковатый запах крови.
Поддельный король, сцепив руки за спиной, мрачно смотрел на тела. Он взирал на двух мертвых скифариев, что лежали перед ним, а также на труп барона тайных дел Рональда Глендауэра. Рядом лежали другие, встретившие смерть этой ночью. Тела великанов с востока впечатляли. Они могли навести на мысль о великой силе того, кто смог повергнуть их, если бы Симидар Фэтч не знал, скольким гринвельдцам стоило жизни убить этих двоих. Большинство победителей лежало тут же. Не менее мертвыми, чем скифарии.
Но вот в палатку вошел тот, кому посчастливилось выжить. Симидар медленно повернул голову, одарив вошедшего суровым взглядом. Рану Эродина Тандервойса обработали и зашили, но он, морщась, держался за бок, а при ходьбе чуть волочил ногу.
– Как ваше самочувствие, лорд Тандервойс? – без тени сострадания проговорил поддельный король.
Эродин скривился:
– Жить буду.
– Уверены? – нахмурился пуще прежнего Фэтч.
Пришел черед молниеносного лорда перевести взгляд с мертвых тел на живого человека.
– Как ты со мной разговариваешь, подменный?
– Еще раз назовешь своего короля подобным образом, и следующий закат мир встретит без тебя.
– Не зарывайся, Фэтч!
– А то что?! – повысил голос Симидар. – Убьешь и меня? Ну давай. Только что потом? Ты не подумал, что будет с твоим домом и с перекрещенными молниями? Тебе должно быть известно, как поступают с ленными владениями, родовыми замками и отпрысками изменников.
– Как ты смеешь мне угрожать?!
– А как ты смеешь, лорд, угрожать своему королю? – поднял брови лже-Хлодвиг.
– Ты не король! – прошипел Тандервойс, сильнее прижав руку к ране.
– Ну так иди и расскажи об этом всем, – злорадно улыбнулся Фэтч. – Расскажи всем, что король Хлодвиг вовсе не Хлодвиг. И тебе, наверное, все поверят. Особенно после того, как ты убил посланников мира из скифарийских княжеств. После того, как ты убил барона тайных дел Рональда Глендауэра…
– Что-о?!
– И после того, как узнают, что ты причастен к исчезновению королевского десницы и самой принцессы…
– Не я убил это болвана Рональда, и не я…
– Возможно, – прервал Фэтч. Продолжая ухмыляться, он приблизился к раненому лорду. – Но ты подумай, во что поверят раньше? В это или в то, что их король не король вовсе? Ну, что замолчал, тупица?
– Не смей…
– Я твой король. Повтори. – Теперь в голосе Симидара звучала угроза.
– Почему бы не пустить тебе кровь, выродок? – оскалился Эродин.
Поддельный король поджал губы, раскачиваясь с пяток на носки и внимательно глядя в свирепые глаза лорда. А почему бы не пустить кровь лорду? Он наломал дров и даже осознать этого не пытается. Наоборот, выказывает полнейшее неуважение к тому, пред кем должен падать на колени. Насколько же он туп, этот высокомерный, толстолобый, патлатый увалень.
– Может, потому, недоумок, что после этого ты станешь убийцей короля? – молвил наконец подменный. – Может, потому, что не только ты поплатишься за это, но и твоя родня? Или, может, потому, что, убив меня, ты не заключишь союз с корсарами, которые уже движутся к берегам Гринвельда? А может, потому, что и колдуны предъявят тебе свой счет? И это притом, что минувшей ночью ты развязал войну.
– Какую, к тринадцатому, войну?!
Да, он действительно глуп как осел. Симидар покачал головой.
– Посмотри на этих мертвых скифариев, дубина. Внимательно посмотри! Ты умеешь считать?! Сколько их?!
– Двое…
– И где же третий, мать твою?! Я строго-настрого запретил вообще к ним приближаться! Но ты поднял на них меч! И я спрашиваю, где третий?! Так вот, если тебе не хватает ума, я разъясню: третий наверняка мчится сейчас на восток, чтобы поведать своему отцу о том, что стало с князьями. Напомнить тебе, кто отец третьего скифария?! Его отец – Высогор Черноозерный! Тот самый, что поимел и тебя, свинья, и весь ваш безмозглый сброд! И следует ли напомнить тебе, что один из двух мертвецов – его брат?!
– Не смей так со мной…
– Где третий князь, собака?!
Внезапно кулак Фэтча ударил в раненый бок лорда. Заскрипев зубами, Тандервойс отшатнулся. Острая боль пронзила все тело, словно его опять полоснули отточенным мечом. Эродин потянулся к оружию, но тут же сзади появилась рука, приставившая к его горлу нож. Тандервойс совершенно не понимал, откуда в палатке взялся еще один человек и кто это такой. Он попытался повернуться и взглянуть, но нож впился в горло настолько, что показалась кровь.
– Познакомься, Тандервойс, с Улпием Гордалганом и его клинком. Он моя тень. Точнее, одна из теней, что я отбрасываю на королевство. Как знать, может, какая-то из них падает на замок, где живут те, кто тебе дорог? Понимаешь меня?
– Да, – тихо отозвался Эродин.
– Ну наконец-то! А ведь мне казалось, что я и до этого изъяснялся вполне доходчиво. Но ты отчего-то не понимал. Оказывается, нужно было всего лишь приставить нож к твоей глотке и пригрозить такими же ножами твоим чадам. Итак, мой недалекий друг, где третий скифарий?
– Мои люди ищут его…
– Почему он вообще ушел, раз уж ты, вопреки моему приказу, захотел прикончить этих князей? Впрочем, ответ настолько очевиден, что даже не хочется лишний раз говорить, что ты тупица.
– Было темно и… в пылу схватки…
– Где Вэйлорд? У меня в голове не укладывается, как вы, ослы, да еще с этим Глендауэром, умудрились его упустить. Но что дальше? Надеюсь, у тебя нет сомнений, что исчезновение принцессы его рук дело?
– Нет…
– Превосходно. Сомнений нет. Как и мозгов. Но где десница с принцессой?
– Мои люди ищут их…
– Вот как замечательно! – хлопнул в ладоши Симидар. – По-твоему, это должно вселить в меня уверенность, что ты, собака, исправишь все, что натворил?! По-твоему, то, что твои люди его ищут, меня должно успокоить?! Если ты так глуп, что за одну ночь проворонил скифария, десницу и принцессу, позволил убить кучу народа и среди прочих столь нужного мне барона, – то насколько же глупы твои люди?!
Тандервойс снова оскалился.
– А ты пойди и спроси у них, подменный. Во дворце полсотни моих людей. А вечером прибудет еще сотня. Пойди и спроси.
– Улпий, – кивнул поддельный король.
Эродин получил резкий удар в затылок. Настолько сильный, что лорд рухнул лицом в кровавую рану на груди князя Добромеча. В глазах на миг потемнело, но, превозмогая двойную боль, Эродин вскочил и выхватил меч. Однако тут же получил удар в челюсть и обнаружил, что его оружием завладел человек в черном одеянии с капюшоном. Бледное лицо Улпия покрывала густая черная борода, идущая от самых скул. Улпий крепко держал меч руками в кольчужных перчатках и вдруг одним движением переломил его о колено. Каленое железо, прошедшее не одну схватку, вернувшееся из скифарийского плена, лопнуло с такой легкостью, что Эродин не мог в это поверить.
– Этот меч ковался еще для моего прадеда! – заорал молниеносный лорд.
– Хочешь поскорее с ним встретиться и рассказать о постигшей сей меч несправедливости? – усмехнулся подменный. – Ты еще не понял, кто здесь истинный хозяин и твой государь?
Тандервойс лишь злобно сопел, сверля взглядом мерзкого Улпия, который, бросив обломки меча, вновь вооружился ножом.
– Отвечай же, Эродин, – велел Хлодвиг-Фэтч.
– Ты. Ты здесь хозяин и государь, – процедил сквозь зубы Тандервойс.
– А ты ничего не забыл, друг мой? Чего-то явно не хватает.
– Ваше… величество.
– То-то же, – кивнул Симидар. – А теперь расскажи мне, Эродин, что знает о ночном происшествии Гильом Блэйд.
– Палач? Он знает, что я повздорил с варварами. Пытался остановить схватку.
– К его чести. Но, увы, остановить не смог. Не был достаточно убедителен? Хотя, полагаю, ты бы и его убил, межеумок. Что он знает о Вэйлорде?
– Ничего он не знает. Я для того и уводил Блэйда из сада, чтобы он не услышал ничего. Но о стычке со скифариями он знает больше, чем следует. Может… – Молниеносный лорд неуверенно посмотрел на поддельного короля. – Может, его того?
– А может, тебя того, тупица? За одну ночь ты навлек на мою голову столько хлопот, что едва ли такое удастся этому пьянчуге за всю оставшуюся жизнь. Мы еще не придумали, как объяснить исчезновение десницы и принцессы, а заодно и смерть скифариев, а ты предлагаешь избавиться еще и от королевского палача? Он заплатит за то, что жег мне спину железом. Но в надлежащее время, а не сейчас, потому что тебе вздумалось помахать мечом.
Тандервойс молчал. Сквозь переполнявшую злобу до него все же стало доходить, как сильно он сплоховал. Хотя почему только он? Вэйлорда упустил Глендауэр, за что и поплатился жизнью. А скифарии…
– Ты сам говорил, что они нам враги, – проворчал Эродин.
– Кто?
– Эти варвары, – кивнул лорд на мертвых князей.
– И что? Это значит, что их надо убивать направо и налево? Войска Странствующего королевства еще не высадились. Неизвестно, какие лорды будут за нас, а какие против. Сейчас Гринвельд не готов снова воевать с востоком. Ты хоть понимаешь, насколько важно найти скифария раньше, чем он покинет Гринвельд?
– Пока дикарь доберется до своей варварской страны… Пока их князь созовет войско…
– Ты что, сука, совсем отупел?! – заорал Фэтч. – Весь смысл в том, чтобы напасть на них до того, как они хоть что-нибудь поймут!
– Я хотел сказать…
– На колени! Я сказал, на колени, свинья!!!
Губы лорда задрожали, как и сжавшиеся добела кулаки. Он вперил ненавидящий взор в поддельного короля. Тандервойс не знал подобных унижений со времен скифарийского плена. Но воспоминания о плене давно притупились. Потоки времени сгладили их, как речная вода шлифует гальку. Давным-давно вернувшийся домой, он и не подозревал, что кто-нибудь сможет столь же сильно задеть его честь. И уж тем более не думал, что на такое способен самозванец, которому он сам помог завладеть троном. И что теперь? Тандервойс никогда не питал любви к настоящему Хлодвигу. То, что он согласился обменять гринвельдскую знать на мыло, являлось откровенным оскорблением. То, что он так пекся о черни, наводило на мысли о сумасшествии. То, что он возвел волчьего дикаря в лорды и сделал его правой рукой, было плевком в лицо представителям всех великих домов Гринвельда. Но Хлодвиг никого и никогда не ставил на колени! А этот мерзкий выродок колдунов?! Каким робким и обходительным он был еще совсем недавно. И каков стал сейчас!
– Я не опущусь на колени перед безродным.
Поддельный король вздохнул, качая головой.
– Проще с деревом разговаривать. Улпий, займись им. Человек не понимает.
И Улпий Гордалган занялся. Не мешкая, он накинулся на Эродина. Первые мгновенья тот пытался сопротивляться, но тщетно. Когда он собирался отбить удар, кулак Улпия врезался не туда, куда ожидал лорд. Когда он пытался ответить, Улпий ловко уходил от удара и наносил свой. И все удары Гордалгана были точны и болезненны. В конце концов лорд Тандервойс оказался на коленях. По лицу струилась кровь, дыхания не хватало, а разум бурлил от ненависти и горечи.
– Мне бы обсудить с тобой, Эродин, такое понятие, как верность повелителю. Рассказать о преданности. Но стоит ли, если ты ничего не понимаешь?
Симидар чуть наклонился над коленопреклоненным лордом и продолжил:
– К тому же, что толку говорить о таких вещах с человеком, который предал своего короля. Ведь ты давал Хлодвигу клятву верности. В следующий раз, когда посмеешь перечить мне и уж тем более посмеешь заявить, что я не король, ты не просто окажешься на коленях. Ты мне сапоги лизать будешь. Поверь, Улпий убедит тебя сделать это. Но лизать сапоги – это так, для начала. Знай, дорогой мой молниеносный лорд, замена тебе найдется быстро. Даже сейчас, когда не стало Глендауэра. Ты понял меня?
– Да… – простонал Тандервойс, представляя, как вонзает свой меч в глотку самозванца.
Свой меч?.. Взгляд устремился на лежащие обломки. Меч сломан. Как сломана его воля…
– Мне кажется, ты опять забыл кое-то добавить, Эродин.
– Да, ваше величество…
– А теперь ты поднимешься, умоешь побитую рожу и сделаешь в кои-то веки несколько полезных дел. Во-первых, отправишь еще сорок человек на поиски третьего скифария и Вэйлорда. Больше людей снаряди в погоню за иноземцем. Кто знает, может, проклятый волк примкнул к нему. Когда прибудет твое подкрепление, отправишь и их. Во-вторых, немедленно разошлешь послания лордам королевства. Я созываю ассамблею в столице. Через тринадцать дней. Надеюсь, они успеют? Также напиши письмо в Лютецию, в орденский престол. Призови сюда магистра боя главной цитадели вестников Эдвина Вистигейта. Объясни, что король требует его, чашу и клира, который ее наполнит. Именно эти слова и напишешь. Через два часа жду со всеми письмами, чтобы поставить на них свою печать. Ты все запомнил?
– Да…
– Что, прости?
– Да, ваше величество, прошу прощения…
– Убирайся.
Двое проводили взглядом ссутулившегося лорда. Тот, уходя, поднял с пола обломки меча.
– Он затаит злобу, – хрипло проговорил Улпий немного погодя.
Поддельный король усмехнулся:
– Я рассчитываю на это.
– И он попытается тебя убить. Опасно унижать того, кто мнил себя выше других.
– Попытается. Но ты будешь рядом.
– Можешь не сомневаться, повелитель, – поклонился Гордалган.
– К тому же, когда с напыщенных петухов сбивают спесь, они на поверку оказываются пугливыми курицами.
– Не думаю, что он из таких. Надо опасаться его козней.
– Опасаться либо использовать, друг мой Улпий. Многие лорды были недовольны Хлодвигом и даже вынашивали помыслы о заговоре. Так пусть случится заговор. И пусть будет покушение на Хлодвига. – Усмешка вновь появилась на лице Фэтча. – Никто не даст лучшего повода избавиться от неугодных, чем один обиженный болван.

* * *

Анриетта долго смотрела на постель принцессы. Она медленно и осторожно, словно боясь спугнуть кого-то, подошла к полкам с куклами Элиссы, с которыми та разыгрывала представления для детворы. Взяла одну. Это был веселый, с уморительной рожицей дракончик из зеленого бархата с красным гребнем. Едва сдерживая слезы, королева смотрела на игрушку, затем отложила ее, и рука потянулась к другой. Черный волк, сшитый из кротовых шкурок, с угрюмой мордочкой.
Тревожась за сына, что был сейчас в далекой Тассирии, и терзаясь сомнениями, верно ли она поступает, Анриетта и подумать не могла, что беда случится с Элиссой.
Может, боги ее наказывают? Она предала мужа, предала короля. Но был ли иной путь избавиться от жизни без любви и страсти? Да, она любила Хлодвига. Когда-то. Или, может, та любовь была извращенной местью человеку, что отверг ее ради титула? Как бы там ни было, когда-то король Хлодвиг был для нее всем. Но его недуг, вызванный боевой раной, постепенно отдалял их друг от друга. Хлодвиг все больше погружался в королевские заботы, она же уверовала в то, что боги смеются над ней. Страстный любовник-простолюдин уступил ее принцу. Принц, став королем на троне, перестал быть мужем на ложе. Ее молодость таяла год за годом, а тело, жаждущее ласки и сладостной боли, готовое вынашивать новых наследников, оставалось не у дел, истязая разум. И вот появился он, Фэтч. Столь похожий на Хлодвига, которого она когда-то обожала, и берущий ее так, как некогда брал ее молодой волк. И теперь она получила их обоих в одном лице как награду за годы тоски и томления, разочарований и обид. Или не награда это вовсе, но проклятие?
Подменный король вошел в покои принцессы совершенно беззвучно. Он какое-то время стоял у двери, наблюдая за Анриеттой, затем подошел к ней и мягко положил руки на ее плечи.
– Отчего ты столь печальна, моя королева? – нежно проговорил он.
– Как же мне не печалиться… – она едва не произнесла его настоящее имя, но вспомнила строгий наказ, – Хлодвиг. Моя Элисса исчезла, и я не знаю, что с ней. Жива ли? Мой муж выслал Леона. А теперь я потеряла и ее.
По щекам королевы потекли слезы.
– Ты можешь не сомневаться, что она жива. Если бы этот дикарь Вэйлорд хотел ее убить, он сделал бы это прямо здесь и избавил бы себя от обузы.
– Так это он? Неужели он?
Анриетта повернулась, полные слез глаза уставились на поддельного короля.
– В этом нет никаких сомнений, любовь моя. – Фэтч кивнул на дрек и веревку, что лежали у окна. – Он убил Рональда. Забросил в окно принцессы крюк и поднялся по веревке. Выкрал ее и бежал. Мы уже обнаружили, какой лазейкой он ушел через стену замка и где он шел по крепостному рву. Следов достаточно, чтобы сказать: это был мужчина, волочивший юную деву.
– О боги! – Анриетта уронила лицо в ладони. – Боги, зачем он это сделал? Для чего? Она всегда была так добра с ним!
– Можно ли удивляться вероломству дикаря? Волчья природа взяла свое. Неужто ты позабыла, как он, лишив невинности, отказался от тебя ради титула?
Она отдернула руки и встала у окна, глядя в сад.
– Все эти годы жила во мне надежда, что сделал он это, быть может, вовсе не ради титула. Какая-то часть меня хотела верить, что он просто желал мне лучшей доли, чем замужество за простолюдином. Он сказал однажды, что я достойна быть королевой всех королевств…
– Патока приторных речей злодея кажется особо сладкой, но и послевкусие от нее несоизмеримо горше, любовь моя.
– Зачем он это сделал?! – резко обернулась Анриетта. Она подошла и схватила Хлодвига-Фэтча за руку. – Для чего, скажи мне? Зачем он похитил ее?
– Трудно понять помыслы другого, пока он не поведает их тебе по своей воле или под пыткой. Но здесь, думаю, истина лежит на поверхности. Ему нужен заложник. И он взял самого беззащитного из тех, до кого мог дотянуться. Насколько беззащитного, настолько же и ценного. Он попытается помыкать нами, угрожая ее жизни. К тому же Элисса – последний носитель крови династии Эверретов.
Анриетта вздрогнула и отшатнулась.
– Он не знает, Хлодвиг… Вэйлорд не знает, что Леон не сын короля. Он не знает, что Леон от него! Уж не хочешь ли ты всем объявить, что мой сын – бастард, рожденный от простолюдина?!
Симидар улыбнулся и снова положил ладони ей на плечи.
– Любимая, я уже говорил, что ни в коей мере не собираюсь оспаривать притязания твоего сына на костяной трон Гринвельда. Он сын королевы… моей королевы.
Он прильнул к ее губам.
– И он истинный наследник Гринвельдского трона. Но мы с тобой знаем, что только в жилах Элиссы течет королевская кровь. А может, ты знаешь нечто иное?
– О чем ты? – вздохнула королева.
Поцелуй демона на миг прогнал все тревоги.
– Ну, насколько я знаю, в юные годы Вэйлорд часто подбивал молодого короля на походы в дома терпимости. И там они предавались бесстыдствам. Нет ли у тебя сведений, что какая-то блудница могла зачать от Эверрета?
– Ты говоришь мерзости! Зачем?!
– Успокойся, моя королева. Мне лишь надо знать, могло ли быть такое.
– Но для чего?!
– Или же, – продолжал Симидар, – не могло ли остаться незаконнорожденных детей от короля Дэсмонда?
– Дэсмонд был жесток и своенравен. Но распутства за ним не числилось. Он боготворил свою жену Эолинн, мать Хлодвига!
– Люди часто начинают особенно сильно боготворить супруга именно после измены. Чаще, конечно, такое бывает с женщинами, но случается и с мужчинами.
– Проклятье! Я не знаю ничего о бастардах королей! И для чего они тебе вдруг понадобились? Ищешь более достойных наследников?!
– Первое: не говори чушь. Я только что заверил тебя, что наследник престола – твой сын Леон. Второе, – он крепко, до боли сжал плечи королевы. – Не стоит повышать на меня голос. И третье. Представь себе, что Вэйлорд угрожает нам гибелью Элиссы как последней представительницы династии. Представь также, что он убеждает Леона, будто власть в Гринвельде захватили мятежники и будто он, Леон, вовсе не сын короля, а сын Вэйлорда. Представь, что он убеждает Леона, будто мы хотим лишить его права на трон, призвав какого-нибудь королевского бастарда, который полностью подчинится воле заговорщиков. Да, сейчас Леон далеко, но это ведь не навсегда. И Срединное море вовсе не океан Предела. Пересечь его нетрудно. Так что мне нужно знать все о бастардах Эверретов. Ведь если я прав, то и Вэйлорд будет искать их. А зная о них, я смогу и его схватить, и вернуть тебе Элиссу, если нам не удастся сделать это раньше…
– Не удастся?! – в отчаянии воскликнула Анриетта.
– Дай мне молвить дальше, любимая. Всякое может статься. Но Вэйлорд непременно постарается перебить всех бастардов, чтобы сделать Элиссу действительно последней носительницей крови великого Артогно. Либо настроит против нас Леона, и тогда охоту за бастардами начнет твой сын. А мы ведь не хотим невинной крови…
– Вэйлорд ничего не знает о своем сыне, Хлодвиг! Он не знает, что Леон от него!
– И насколько ты в этом уверена? Ты ведь сама говорила, что Нэйрос в отроческие годы Леона проводил с ним больше времени, чем король. Что учил его всему, словно делал из него второго себя. Зов крови силен, тем более у волков! Так скажи: могли ли остаться неизвестные дети у Дэсмонда или у Хлодвига?
Она повесила голову. Мерзко было допускать мысль, что Хлодвиг предавался утехам с продажными девками.
– Мне ничего об этом неведомо, клянусь.
Симидар вздохнул и прижал к себе Анриетту.
– Прости, мое сердце, что огорчил тебя своими речами еще больше. И не тревожься за Элиссу. Мы найдем ее. А полуволк, что вновь предал тебя, ответит за преступления.

Глава 10
Щедрый грабитель, одна лошадь на двоих и пробуждение

Ворча, Майлз Патрик посильней укутался в плащ. Хотя причин мерзнуть и не было. Конечно, давно стояла осень. Септица была на исходе и близился второй осенний месяц – октиния. Но холода ведь еще не наступили. Дожди пока еще не лили с силой Вистиганского водопада. А он умудрился простудиться. Нос забит, усы в соплях. Дышать приходилось ртом, запахи пропали, он даже не чувствовал вкуса пищи. Проклятье! Впрочем, он бывал в местах, где оставалось лишь радоваться, что не чуешь запаха…
Майлз высморкался в сторону и ударил кобылу хлыстом по крупу.
– Давай поживей, кляча! – прогнусавил он сквозь рыжую бороду.
Патрик, которому было уже за сорок, промышлял сбором и продажей грибов, лесных орехов и ягод. Иногда собирал травку для знахарей, но то весной или летом. Сейчас его небольшая телега катила порожняком. Все собранное он продал еще утром и теперь снова двигался по узкой лесной дороге к одному ему ведомым местам. Трюфелей, прочих грибов, ягод да орехов было еще много. Конечно, лучше бы вернуться на хутор да полечиться как следует. Но впереди зима – надо запасаться. И монетами, и пищей. И, видно, сильно он увлекся этим делом, коль умудрился схватить простуду. Один раз ночевать пришлось в лесу. А еще раз он сильно промочил ноги и не переобулся. Проклятые сапоги совсем прохудились, а его кузен Неметт все никак не удосужится починить их. Хотя когда ж ему чинить сапоги Майлза, если тот все время пропадает в лесах?
Может, повернуть домой? Напиться подогретого вина, накушаться лука с чесноком, а потом полезть целоваться к женушке? Но Дора в ответ может запросто огреть котелком по голове. К тринадцатому все. Последний раз заполнит телегу, и – домой. На рынок не повезет. Пусть Дора все на зиму заготовит.
В думах Патрик почти не заметил, что телега вдруг сильно качнулась. Лесная дорога ухабистая, наверное, колесо в рытвину угодило…
– Мужик, продай лошадь.
Услыхав голос, Майлз вздрогнул и резко обернулся.
– Проклятье, ты кто такой?! – воскликнул он и чихнул, да так, что вся слизь осталась на широкой бороде. – Ах чтоб тебя!
Позади сидел темноволосый человек с седыми висками и небольшой щетиной. В руке он держал странный костяной нож.
– Уступи лошадь, я денег дам, – настаивал незнакомец.
Майлз одной рукой утер бороду, а другой выхватил висевший на поясе гладиус – короткий меч с широким лезвием. Клинок был весь в щербинах и с зеленоватым налетом. Налет говорил о том, что в сплаве преобладает медь.
– Поди прочь, бродяга!
Незнакомец уставился на оружие.
– Эй, приятель, а кто тебе дозволение дал меч носить?! Не по королевским законам это!
– Я тебе не приятель, ублюдок! И не грабителю про королевские законы говорить!
– Так я же монеты даю за лошадь!
– И что ты за разбойник, если платишь?!
– Просто я добрый!
– Проваливай, я тебе сказал!
Майлз дернулся в сторону незнакомца. Тот увернулся от гладиуса и, перехватив руку, попытался обезоружить Патрика. Однако Майлз ударил второй рукой и отпрянул от разбойника. Телега оказалась тесна для двоих. Оба рухнули на дорогу, а лошадь продолжила неторопливый путь.
Незнакомец вскочил на ноги раньше, все еще крепко сжимая костяной нож. Он одернул полы грязного плаща, задравшиеся на плечи. С гневным сопением поднялся и Патрик, раскачивая перед собой гладиусом.
– Неправильно меч держишь, – произнес разбойник.
– Какая разница, лишь бы тебя проткнуть, собака!
– Послушай, я все равно заберу лошадь. Продай мне ее, а то еще и жизни лишишься. Ну же, назови цену!
– Убью!
Майлз ринулся на разбойника. Он был в бешенстве: злость, накопившаяся за дни недуга, нашла себе выход. Разбойник с легкостью увернулся.
Незнакомец изучал, как Патрик держит оружие. Рука с гладиусом выпрямлена. Левое плечо, левая рука, левая нога – все позади. До чего же глуп этот селянин. Думает, для успеха достаточно вытянуть руку с мечом. В такой стойке меч быстро обернется против него же самого. Нужно опираться на левую ногу. Левую руку и плечо выставить вперед, даже если нет щита и наручей. У него же левая рука без толку болтается позади. А прямая правая не даст ему делать выпады, присовокупляя к их силе вес тела.
– Ну ты и вояка.
– Заткнись!
Патрик осторожно шагнул вперед, делая гладиусом широкие отмашки крест-накрест. Незнакомец устало вздохнул и заткнул нож за пояс. Патрик нерешительно, дюйм за дюймом приближался, продолжая нелепо размахивать оружием.
Теперь главное – точно оценить совокупную длину руки с мечом, чтобы держаться на должном расстоянии. Разбойник шагнул навстречу. Майлз испуганно отклонился назад и замахал еще чаще.
– Будешь так молотить по воздуху, бестолочь, рука совсем устанет.
– Заткнись!
Очередной взмах, от правого плеча к левому бедру. Есть мгновение, пока меч не пошел на возврат. Разбойник рванулся вперед. Одной рукой схватил Майлза за запястье и тут же стал выкручивать, заставляя ослабить хватку. Вторая рука с силой надавила на локтевой сустав Майлза. Туловище Патрика стало клониться вперед, и его лицо встретилось с коленом разбойника.
Патрик упал, гладиус был в руке грабителя. Подняться Майлз не успел. Кулак, сжимающий рукоять гладиуса, ударил его по голове. Прежде чем потерять сознание, Патрик успел лишь чихнуть.
– Да чтоб тебя, – поморщился разбойник и вытер забрызганный кулак об одежду поверженного.
Выпрямившись, он бросил взгляд на телегу. Та успела укатить на приличное расстояние.
– Опять ноша, – вздохнул бывший королевский десница сир Нэйрос Вэйлорд.
Он устало поглядел на лежащего в беспамятстве хозяина телеги, взвалил бедолагу на плечо и погнался за повозкой. Вскоре он ее настиг, хоть и с трудом: Патрик Майлз весил много. Гораздо больше принцессы, на плечах с которой опальный десница уже проделал немалый путь прочь от столицы. Забросив Патрика и гладиус в телегу, он какое-то время шел рядом, давал себе отдышаться. Затем остановил кобылу и принялся распрягать. Разобравшись с упряжью, Вэйлорд положил на грудь Патрика два золотых пегаса. Пусть порадуется, когда придет в себя.
Телега одиноко стояла на лесной дороге. С края торчали ноги в прохудившихся сапогах. Майлз храпел через открытый рот. К его груди опустилась рука и взяла одну из монет.
– Слишком щедро за такую клячу, – проворчал Вэйлорд, но, задумавшись, замер.
Вернув вторую монету на грудь Патрика, забрал неказистый гладиус и сверток с вяленым мясом и хлебом, что лежал в телеге.
– Вот я растяпа, – бормотал он, уводя лошадь в лес. – Платье взял, деньги взял, даже вино не забыл. А хорошим мечом не запасся…
Было отчего сокрушаться. Однако опальному деснице приходилось рядиться в простолюдина. А простолюдин с благородным клинком обязательно вызвал бы подозрение: носить меч, помимо лордов и рыцарей, могли лишь латники и сквайры. И меч – не нож, его под плащом не утаишь.

* * *

Элисса лежала на стволе поваленного дерева, укрытая большим шерстяным пледом. Рядом в нерешительности сновала рыжая лисица, принюхиваясь к дорожному мешку. Вэйлорд швырнул в ее сторону сухую ветку, и лисица бросилась прочь. Уж не вестовая ли? Хотя ошейника для писем он не заметил. Перехватить почту сейчас было бы кстати, но едва ли заговорщики будут посылать лисиц. Только соколов. Даже голубям не доверят. Да и письмена их не сможет прочесть человек непосвященный.
Вэйлорд осторожно присел рядом с принцессой и медленно приподнял край пледа, там, где было ее лицо. Волосы Элиссы спутались. Она все так же тихо спала. Это тревожило опального десницу. Проснется ли она вообще? Может, зелья, которым он ее усыпил, было сверх меры, и оно погрузило Элиссу в многолетний зачарованный сон, как в тех сказках, что она так любила? Нэйрос наклонился, прислушался. Поднес ладонь к ее лицу. Уловил кожей дыхание и с облегчением вздохнул сам. Но что дальше? Сомнений нет, надо отвезти ее в город на севере Триозерья. В тот самый, что вырос среди Гретанских гор и получил имя богини красоты, женственности и милосердия Арпелии. Неслучайно там, вдали от мирской суеты, укрылась обитель прислужниц богини, избравших жизнь в уединении. Лучшего места, чтобы спрятать принцессу, и не придумать. Но и путь туда неблизкий. Отрадно только, что он лежит через Абертинский лес, да и потом места пойдут почти столь же безлюдные. Что ж, пора двигаться, пока тот сопливый бедолага не очухался и не кинулся искать грабителя, оставившего ему два золотых пегаса.
Ехать на неоседланной лошади было непросто. Одному бы еще куда ни шло, но держать на руках спящую девушку… Да и животному приходилось несладко. Седло распределило бы вес всадника равномерно, а так вся тяжесть ложилась прямиком на основание хребта. И не ускоришься без седла. В галопе на неоседланной кобыле нелегко удержаться…
Они двигались на север под шепот опадающей листвы. Лошадь кивала каждому своему шагу, и не было ей никакого дела до того, что у нее сменился хозяин.
Вэйлорд изредка нагибался перед низкими ветками. А мысли снова и снова уносили на дорогу Эвера, где пал его друг и брат. Где погиб его король.
…Позаботься о королеве. Позаботься о королевстве… Ради меня и памяти моего брата Горана… позаботься о моей девочке, Элиссе. И… Леон… Он далеко сейчас… но ты ему будешь нужен… как никто другой         … И как никто другой… ты нужен Гринвельду… Война близка… эти псы войны… тому подтверждение… Я не требую, Нэй… я прошу тебя…
– Истинно так, брат мой, – вздохнул Нэйрос. – Элиссу я вырвал из поганых лап. Дай срок. Мне надо только ее спрятать. А после… После я вернусь в столицу. Жизнь положу на то, чтобы поквитаться с каждым и очистить Гринвельд от скверны.
Печаль мрачным саваном окутала опального десницу. Он вспоминал свое возвращение во дворец. И как его встретили… Глендауэр, Тандервойс, Симидар Фэтч, Анриетта… Почему она вела себя так? Почему не проронила и слезы по убитому мужу? Почему не кинулась на заговорщиков дикой кошкой и не выцарапала им глаза?
– Как ты не похожа, Анриетта, на ту прекрасную даму, что любил я когда-то.
Он снова и снова пытался убедить себя в том, что ее вынудили. Что она изображала покорность, чтобы спасти себя и Элиссу. Звучало разумно. Но как она смотрела на этого выродка Симидара? Он помнил этот взгляд. Пусть Анриетта давно не похожа на ту, кого он любил. Нет у нее больше той доброты, чистоты и лучезарной улыбки. Но взгляд был тот самый!..
Его ладони коснулись ее шеи. Большими пальцами он поглаживал нежный подбородок. А она смотрела на него. Его ладони скользнули по плечам, совлекая по пути ее платье. И обнажились белые плечи. Дыхание Анриетты стало тяжелым и прерывистым. Она была так покорна. И глаза ее смотрели в глаза молодого волка Вэйлорда. Она жаждала его прикосновений. Она изнемогала, предвкушая мгновение, когда он возьмет ее. Покорит, овладеет и заставит ее тело содрогаться под своим натиском. Именно так она смотрела на Фэтча.
Неужели он обольстил ее?
Вэйлорд даже поморщился. Но почему бы и нет? Он был как две капли воды похож на ее возлюбленного мужа. Мужа, который не мог ее взять из-за недуга. А вот самозванец…
Он вдруг вспомнил слова мамаши Сиргаритки, что содержала дорогой дом удовольствий в тупике на улице Роз: «Нет жизни без женщин. И мир без них пуст. Мы украшаем созданный мужчинами мир. И плата за это в том, что женщина способна на все, что угодно. И часто она способна на то, что мужчина и вообразить себе не может. И запомни, Нэй, только глупый мужчина станет стыдить женщину. Ибо головки наши устроены так, что мы всегда найдем несокрушимые оправдания любой своей глупости…»
Однако верить в порочную связь Анриетты и Фэтча отчаянно не хотелось. Потому что если это так…
Если это так, то она ни больше ни меньше – враг.

* * *

День подходил к концу. С каждым разом солнце все раньше покидало мир. Они забрели уже глубоко в лес, Вэйлорд решил остановиться на привал и, пока еще видно, собрать сухих веток для костра. Лошади надо было передохнуть и подкрепиться, да и у всадника от такой езды кое-где побаливало. Хвороста вокруг было предостаточно. Значит, ближайшее селение далеко, и редко сюда кто-нибудь забредает. В бегах необходимо соблюдать величайшую осторожность при разведении костра. Но в такой глуши некому заметить столб дыма.
Для стоянки Вэйлорд выбрал укромную ложбину, окруженную высокими деревьями. Одно из них давным-давно упало, то ли от ураганного ветра, то ли от удара молнии. Он осторожно положил на ствол Элиссу. Лошадь отвел в сторону, где погуще трава, и привязал к молодому ясеню. Теперь надо было позаботиться об огне.
Первым делом он собрал сухого мха, сосновой коры и высохшей травы и накрошил на место будущего костра, получив прекрасный трут. Несколько раз ударил кремнем о пирит, высекая искру. Когда пламя занялось, Вэйлорд подложил в очаг еще сухой травы, коры и мелких веток. Собрав большую охапку хвороста, он подкормил огонь, с удовлетворением отметив, что разгорелось уже достаточно – пора бросить что-нибудь покрупнее.
Искать пришлось недолго. Возвращаясь к костру, Нэйрос остановился, не дойдя двух десятков шагов. У костра стояла Элисса. Вид у нее был совершенно растерянный и даже испуганный, и спутавшиеся волосы всех оттенков золота усиливали это впечатление. Она куталась в шерстяной плед и озиралась по сторонам, испуганно глядя то на жующую в стороне лошадь, то на костер. Увидев Вэйлорда, она громко всхлипнула.
– Нэй?!
«О боги, она проснулась», – подумал Вэйлорд и прикрыл на миг глаза.
Кроме радости, ее пробуждение принесло ему другие чувства. Он прекрасно понимал: теперь нужно сделать то, чего он так страшился. Нужно все ей рассказать.
– Нэй, где мы? Что это за место и как я здесь оказалась?.. Знаешь, мне приснился кошмар, будто в спальню забрался оборотень… Сколько я спала?!
Нэйрос неторопливо подошел к костру и положил охапку. Присел на корточки и принялся подбрасывать в огонь ветки.
– Нэй! – крикнула Элисса. – Почему ты молчишь?!
– Ищу слова, ваше высочество, – вздохнул опальный десница.
– Слова? Какие слова? – Она подошла ближе.
– С которых начать, ваше высочество…
Он не поднимал головы. Странное дело, всю дорогу думал о разном… О том, как увезти принцессу в Арпелию. О том, что происходит или уже произошло с королевой. О том, не сильно ли он ударил бедолагу на лесной дороге, и о том, как будет убивать недругов. Но он совсем не подготовился к разговору с Элиссой.
Принцесса присела рядом.
– Что же произошло, милый волк, если ты так долго ищешь слова? – прошептала она.
У него екнуло сердце, когда он услышал «милый волк».
– Страшные вещи, ваше высочество.
– Ты решил пугать меня? Твою принцессу? Нэй…
– Элисса… – Он наконец поднял голову и взглянул в изумрудные глаза. – Мы далеко на севере от столицы. Я выкрал вас из дворца. Вы говорили про кошмар, будто в вашу спальню забрался оборотень… Это был я. Вы проснулись на миг, но я усыпил вас и похитил.
Она резко поднялась, испуганно глядя на Вэйлорда.
– Ты нашел самые неудачные слова, чтобы начать рассказ. Или же я продолжаю спать и видеть кошмарный сон?
– Проклятье, – поморщился Нэйрос. – Похоже, вы правы и я не с того начал, ваше высочество.
– Так это не сон?
– К прискорбию, нет. Хотел бы и я пробудиться от этого кошмара. Элисса, вы помните, как мы с королем Хлодвигом странствовали, наряжаясь в простолюдинов?
– Ты и сейчас так одет, волк.
– Все верно. Не так давно мы покинули столицу и двинулись в Триозерье. Я горячо отговаривал Хлодвига. Но вы же знаете… вашего отца…
– С ним что-то случилось, – выдохнула Элисса и прослезилась. – Нэй, я смотрю в твои глаза и понимаю: с ним что-то случилось!
Вэйлорд поднялся и подошел к принцессе.
– Ваше высочество, присядьте, пожалуйста.
– Говори же, что с ним! – закричала Элисса.
– Ваше вы…
– Отвечай сейчас же, волк!
– Убит, – выдохнул Вэйлорд.
Она подскочила и забарабанила кулаками по его груди.
– Лжешь! Ты мне лжешь, волк! Как смеешь?! Похитил меня, а теперь лжешь!
Из глаз Элиссы текли слезы, а в голосе не было и толики веры в собственные слова. У нее в голове не укладывалось, что «милый волк» мог причинить ей зло.
Он схватил ее кулачки, тут же утонувшие в его ладонях.
– Позволь мне все объяснить, дитя…
– Так объясняй же, будь ты проклят! – совсем разрыдалась принцесса.
– Элисса, прошу…
– Не проси, а объясняй!
– На нас устроили засаду. Хлодвиг погиб в неравном бою. Мы дрались как одержимые, им было нас не одолеть. Но они отняли жизнь у короля. И я до конца своих дней буду винить себя за то, что убили его, а не меня. Он был для меня не только королем. Он словно брат мне.
– Кто это сделал, Нэй? – Полные слез глаза впились в его лицо. – Он же был так добр ко всем… Кому это было нужно?
– Молчаливые мангусы. Помните истории о зачарованных, волей которых завладели колдуны, о людях без души?
– Слышала… Но откуда они здесь? Вы же не на Мамонтовом острове были, Нэй…
– Это заговор. Когда я вернулся во дворец, то обнаружил, что место вашего отца занял самозванец.
– Что?..
– Дайте мне договорить, прошу вас.
Вэйлорд вдруг смолк, словно начисто забыл, о чем рассказывал. Он уставился на огонь. Но молчание длилось недолго.
– Ему пособничают многие.
– Как это понимать?
– А понимать это, ваше высочество, следует как измену. И изменники повинны в гибели Хлодвига.
– Кто?!
– Барон Глендауэр, лорд Тандервойс… И подозреваю, это далеко не все. Это лишь те, кто после возвращения заточил меня в темницу. Из которой я бежал.
– О боги, Нэй! А что с матушкой?! Или ее ты тоже увел?
Элисса завертела головой в надежде увидеть поблизости королеву.
– Послушай, родное сердце…
– Что?..
– Элисса…
– Они убили ее?!
– Нет-нет! Что ты! Она жива и здорова! Просто…
– Что? Что тогда?
– Она с ними, Элисса.
Принцесса отшатнулась, едва не ступив в костер. Каким-то чудом пламя не перекинулось на шерстяной плед, свисавший с плеч девушки.
– Ты что говоришь, волк?
– Я говорю, что она была с ними. И потакала поддельному королю, зная, кто он на самом деле.
– Ты лжец! Вэйлорд, ты проклятый лжец!
Элисса влепила ему пощечину.
– Да выслушай же ты меня до конца, глупое создание! – не выдержав, рявкнул Нэйрос. – Наверное, ее принудили. Наверное, она потворствует заговорщикам из-за страха за твою жизнь! Да и за свою. Но теперь я увел тебя оттуда! Ты должна спрятаться в Арпелии, в обители прислужниц богини милосердия! Потом я вернусь в столицу и разберусь со всем этим! Пущу изменникам кровь! Как Глендауэру.
– Глендауэру?
– Да. – Вэйлорд небрежно махнул рукой. – Я его убил.
– Боги праведные… Нэй, ведь ты говоришь о моей матери, а сам сомневаешься… Ты говоришь – наверное… Наверное?! А как иначе, Нэй? Я же ее дочь! И они убили моего отца!
– Да нет, – буркнул Вэйлорд.
И тут же зажмурился от досады. Этого точно говорить не следовало. Хотя лучше не цедить правду по капле, а выложить все сразу.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Элисса, королева Анриетта не твоя мать. Равно как король Хлодвиг не твой отец.
– Ты обезумел, волчара?! – взвизгнула принцесса. – Что за невообразимую ересь ты несешь?!
– Ты действительно принцесса. И в твоих жилах действительно течет кровь великой династии Эверретов. Но твой отец на самом деле принц Горан, павший в бою на Мамонтовом острове незадолго до твоего рождения. Он по старшинству должен был быть королем. Но он погиб, и честь выпала Хлодвигу. Твоя мать – жена Горана, Миранда из дома Галиганов. Она умерла родами. Тебя едва смогли спасти. Хлодвиг считал, что несправедливо лишать тебя титула принцессы. Ты и Леон родились почти в одно время. Потому что перед походом на остров король Дэсмонд приказал сыновьям возлечь с женами и зачать наследников на тот случай, если смерть возьмет их в бою или в плавании. Хлодвига ради этого женили наспех на Анриетте из дома Кессаритов.
Вэйлорд снова мрачно взглянул на огонь.
– Словом, Хлодвиг объявил, что у его супруги родилась двойня. Ты стала дочерью Хлодвига, и очень немногие знают правду. Но Хлодвиг и Анриетта любили тебя как родную. Если бы не это удочерение, тебе выбрали бы мужа еще в младенчестве. И отдали бы его дому на попечение. И ты, едва созрев, вышла бы замуж, хотела бы того или нет. Хлодвиг желал тебе лучшей доли.
– Замолчи, – хрипло проговорила принцесса. – Довольно…
– Элисса…
– Ни слова больше. – Она развернулась и побрела к лежащему дереву. – Я больше не хочу, чтобы ты говорил.
Она села на дерево, укуталась в плед, и вскоре послышались рыдания.

* * *

Сумерки сгущались, и надо было успеть запастись дровами на ночь. Огонь был необходим, чтобы приготовить пищу, не замерзнуть и отпугнуть диких зверей. А еще Вэйлорд решил какое-то время держаться подальше от принцессы. Надо было найти слова утешения для бедной девочки, получившей страшный удар. Опальный десница угрюмо бродил вокруг стоянки и подбирал коряги, то и дело бросая взгляд в сторону костра, где сидела наедине со своим горем Элисса.
Плакала она долго, и слезы невинной девы разрывали очерствевшее с годами сердце старого волка. Значит, не настолько оно очерствело…
Посмотрев в очередной раз, Вэйлорд обнаружил, что принцессы у костра нет. Он вгляделся в сумерки, и вскоре тревога отступила. Девушка стояла возле лошади и гладила ее по гриве.
«Ей сейчас трудно быть одной, – подумал опальный десница. – Вот к живому существу и потянуло. Ей нужен верный друг, надежная опора».
Он было пошел к ней, как вдруг до слуха дошли тревожные звуки. Вэйлорд замер и прислушался. Да, он не ошибся. Приближающийся топот копыт и фырканье лошади. И шелест травы. Нэй бросил собранный хворост и выхватил из-за пояса гладиус.
Лошадь все приближалась, и вскоре стало ясно, что она не одна, а с человеком в седле.
– Большая удача, волчий лорд, что мне удалось тебя выследить! – услышал Нэйрос знакомый громкий голос и вслед за ним лязг вынимаемого из ножен меча.

Глава 11
Новые знания, безумный замысел и тень горы Флориана

Плененный клир-хранитель Гретанвудской цитадели вестников Деранс Ментан работал усердно. Доводы Олвина Тоота оказались весьма убедительными. Клир проверял свой перевод тайнописи колдунов. Проверял тщательно. Олвин ждал подвоха от пленника, а потому всматривался в каждое слово. Попутно вестник и сам осваивал тайнопись, и никаких изъянов в переводе пока не заметил. А главное, сумел наконец собрать магнетитовый стоунхендж в чаше. Установить бруски было не так сложно, как казалось поначалу. Стоило поставить брусок нужной гранью в нужную сторону, и бруски прекращали притягивать или отталкивать друг друга.
Итак, чаша собрана. «Письменный столик» Олвин изготовил сам – по рисункам. Благо ничего сложного тут не было. Предмет действительно напоминал небольшой стол. Четыре деревянные ножки, столешница из тонкой дощечки, покрытой с обеих сторон воском. Под ней и устанавливалась чаша. Дело оставалось за малым – добыть магнетитовый стилус и драконью ртуть.
Из написанного следовало, что драконью ртуть можно получить алхимическим путем. И даже имелись наставления, как это сделать. Однако слепо верить переводу Деранса Ментана было нельзя. Потому Олвин продолжал усердно сличать перевод с подлинником, медленно, но верно постигая тайнопись. Это было не так просто, но Олвин привык добиваться цели. Во-первых, вестников учили этому – добиваться цели. А во-вторых, он уже не раз делал то, что многие сочли бы невозможным. Он бежал из рабства на Мамонтовом острове. Он в одиночку в крохотной лодке-долбленке пересек Жертвенное море. Он дошел до орденского престола, убил великого магистра и выбрался оттуда живым. Он сам нашел лесных разбойников и не просто примкнул к ним, но привлек на свою сторону. Он пленил клира-хранителя и выяснил, что же побудило главу ордена вестников Созомена Вульдегорна, ныне покойного, продать бо́льшую часть цитаделей и земель.
И вот новый вызов – разобраться в тайнописи колдунов.
– Ты опять весь день не ел. Даже носа на улицу не показывал.
Олвин поднял глаза и почувствовал, как затекла шея, несколько часов не менявшая положения. У двери стоял Арчер Покойник.
– А что там наш пленник?
Тоот откинулся на спинку стула и принялся ладонью разминать шею.
– Его-то мы покормили. А вот что с тобой делать? – усмехнулся разбойник.
– Ничуть не сомневаюсь, что покормили. Но я про последнюю книгу. Он закончил?
– Нет еще, – мотнул головой Шон. – Что-то заленился наш приятель.
– Еще бы, поначалу он был голоден и трудился за еду. Да и страх был свеж. А нынче он сыт и боли притупились.
– Думается мне, он просто оттягивает миг своей смерти, – фыркнул Покойник.
– О чем это ты, дружище? – Взгляд вестника уперся в небритое лицо Арчера.
– Ну как же, Олвин, – развел Шон руками. – Когда он закончит с письменами, то и надобность в нем пропадет. Вот и тянет время.
– Арчер, я не буду его убивать.
– То есть? Ну в самом деле, зачем он нам после этого? Живого стеречь надо да кормить. К чему лишние хлопоты?
– Он из братства вестников, как и я.
– Но это не помешало тебе его пытать. Магистра ты укокошил… да и того, в цитадели.
– Друг мой, я следовал данной клятве. Я борюсь не с братством, а с теми, кто разъедает его изнутри, словно черви спелое яблоко. Сильно сомневаюсь, что Деранс Ментан ведает о заговоре. Он всего лишь исполнял волю магистра, даже не подозревая, что тот изменник. Убийства, похищение, пытка – это не заслуга моя, а печаль. Но иного пути я не вижу. Так что повторю: убивать его я не буду.
– А что ты с ним сделаешь? Отпустишь? – произнес Арчер так, словно подобное предположение само по себе являлось то ли вселенской глупостью, то ли тягчайшим преступлением, то ли тем и другим сразу.
– Не решил еще. Но если моя догадка верна, то в полнолуния и новолуния предатели из верхушки ордена вестников переписываются с колдунами. Когда мы перехватим их послания, клир поверит в заговор. И может быть, встанет на нашу сторону.
– Это после того, что ты с ним сделал? – скривился Шон. – Я бы на его месте остаток дней помышлял о возмездии обидчику.
– Значит, мне повезло, что ты не на его месте, – усмехнулся Олвин.
– Еще как повезло, – кивнул Покойник. – А что, если Роберт велит прибить клира, когда он закончит?
– Очень надеюсь, что он этого не сделает. Кстати, мне надо переговорить с ним, и не только об этом.
– Обождать придется, Олвин. Ушел наш лесной король.
– Куда ушел? – удивился вестник.
– Ты за своими бумагами и восход второй луны проморгаешь, – засмеялся Арчер. – На охоту он ушел с Карлом и другими братьями. Зубров неподалеку видали, небольшое стадо. Таким зверем долго кормиться можно. Да и жир со шкурами зимой не помешают.
– Когда вернется?
– Вот уж не знаю. О чем ты еще хочешь с ним говорить? Мне не доверяешь?
– Доверяю, Шон. Но решить должен он.
– Решить? Что же?
– Я намереваюсь покинуть убежище. Но один я не сдюжу. Здесь, – он приподнял ворох шелестящих листов, – есть алхимические наставления… как приготовить драконью ртуть. Стало быть, надо дойти до алхимиков.
– С ума сошел? Вернешься в Триозерье, в Лютецию, где тебя только собаки бездомные не ищут? Хотя за полсотни ликов, может, и они начали…
Олвин мотнул головой:
– Нет. Я понимаю, что в Лютецию мне нельзя. Но вот Арпелия…
– Арпелия?
– Именно. Город в Гретанских горах. Руд и других минералов там навалом. А чего еще алхимикам надо? Но чтобы алхимики взялись за приготовление драконьей ртути, нужны монеты. Я попрошу Роберта вернуть часть денег, которые успел отдать братству.
– О монетах, пожалуй, не беспокойся. Но уходить сейчас…
– Именно сейчас, Шон. Пока холода не настали и снег не выпал. Но это не все. Еще мне надо добраться до горного хребта Цитадель Богов. И пересечь его.
Брови Арчера поднялись. На его лице читалось сомнение: не тронулся ли умом собеседник?
– Ты что говоришь, приятель? Пересечь Цитадель Богов? Там же запретные земли!
– А ты, Шон, ничего в жизни запретного не делал? – тихо засмеялся вестник.
– Не путай одно с другим, Тоот. Этот запрет наложен самими богами!
– Мне они ничего об этом не говорили.
– Не богохульствуй! Зачем тебе туда?!
Олвин снова зашелестел листами.
– Гора Флориана. Тут про нее есть. Одна из крупнейших вершин восточной оконечности хребта. То есть ближайшей к Змиевым лесам части гряды. Здесь сказано, что северный склон горы Флориана усыпан магнетитом.
– Тебе нужен магнетит? Так не легче ли отправиться в Золотую Гавань и сторговаться с иноземными моряками? Обменять горсть пегасов на их проклятый компас.
– Тебе кажется, что это легче? Цитадель Богов ближе, чем берег Срединного моря. Это первое. Второе, ты сам говорил, что компасами они не торгуют.
– Но это когда было. Сейчас, может, сговорчивее стали…
– Может, – хмыкнул вестник. – А может, и нет. К тому же нам не стоит светить там своими лицами. Не говоря уже о том, что идти туда надо через людные феоды, где голова каждого из нас на вес золота. Нет, друг мой. Я отправлюсь к Цитадели и перейду на северную сторону.
– Но это безумие и смерть!
– Я пересек Жертвенное море. Почему бы не пересечь Цитадель Богов. Суеверия меня не остановят. К тому же корсары, что везли демона на материк, явно воспользовались какой-то дорогой в запретных землях. Нет, друг мой Шон. Я побываю там и добуду магнетит для треклятого стилуса. Но мне нужны помощники. Чтобы не терять время, пока я в горах, кто-то должен направиться в Арпелию и сговориться с алхимиками. Да и в горах мне компания не помешает.
– Безумие, – вздохнул Шон и, взяв несколько листов, принялся разглядывать.
– А не был ли безумен Артогно Эвер, когда решил оседлать белого мамонта, которого боялись даже драконы? Но ведь оседлал. И основал королевство.
– То легенда.
– А россказни о запретных землях – быль?
Олвин взглянул на листы в руках разбойника.
– Ты читать умеешь?
– И писать красивым почерком, – кивнул Шон.
Арчер всматривался в начертанное, желая лишь удостовериться, что там говорится о горе Флориана.
– Олвин, ты уверен, что это не ловушка, сотворенная рукой, что выводила эти буквы?
– Пока в его переводе я огрехов не обнаружил. Значит, на северном склоне горы Флориана действительно есть магнетит.
– Вот только к чему такая одержимость? Коль уж ты сумел вырваться из оков, живи себе да живи. Как мы живем…
– А что за жизнь у вашего брата? Поведай! Прятаться по лесам? И так всю жизнь? А что станет с этими лесами, когда предатели отдадут все королевство колдунам?
Олвин поднялся и стал расхаживать туда-сюда.
– Вот скажи мне, где то племя, что построило эти жилища в лесных холмах?
Шон положил бумаги и взглянул на вестника:
– О чем ты толкуешь?
– Не вы же их делали. Работа очень искусная. – Олвин провел ладонью по деревянной стене. – И более того, это ведь краснолистый тис.
Арчер подошел ближе и присмотрелся к стене.
– Уверен?
– Я много лет провел на Мамонтовом острове, дружище. Краснолистый тис я узна́ю. Гниль не тревожит его сотни лет. Он легко поддается обработке, плавает. Морозов лютых не боится и при этом очень плохо горит. На корабли корсаров и на Странствующее королевство тисов ушло превеликое множество. Но вот какая штука, Арчер. В Гринвельде их нет. Хотя, говорят, много веков назад леса наши ими изобиловали. Но бесконечные набеги Странствующего королевства истощили запасы, нет больше гринвельдского тиса. А того, что растет на Мамонтовом острове, надолго не хватит.
– И к чему ты ведешь?
– К тому, что обширные леса удивительного дерева простираются в скифарийских землях. Что, если ради тиса корсары хотят пойти войной на восток? Гринвельд им теперь не помеха. А может, и союзником станет. И двинутся неисчислимые армии через Змиевы леса на восход солнца. Через вас.
– И все из-за деревьев?
– Я лишь предположил. Так что стало с теми, кто жил в холмах?
Арчер пожал плечами:
– Этого я не знаю. Да и никто не знает. Те из братства, кто набрел на «норы», хозяев не нашли. И судя по тому, как заросли входы, ушли хозяева много лет назад. Только зачем тебе это?
– Может, и незачем. Но боевой вестник должен обращать внимание на любые мелочи, даже если на первый взгляд они ничего не значат.
– Тогда знаешь ли ты легенду о горе Флориана?
– Ты ведь не веришь легендам, – усмехнулся вестник.
– Однако в некоторых есть зерно истины.
– Ну, поведай, не слыхал.
– Хорошо. В незапамятные времена, сказывают, еще до рождения первых богов, когда у их отца Первобога был лишь единственный сын от смертной земной женщины, располагалась здесь густонаселенная страна…
– Ежели бастард Первобога родился первым, то отчего его называют тринадцатым? – усмехнулся Олвин.
– Вот у него и спроси!
– Ладно, прости. Продолжай.
– Так вот, древние люди обладали знаниями, недоступными нам. Они жили много дольше и с самыми тяжкими болезнями справлялись так же легко, как мы с царапинами. И столица их раскинулась у подножия Цитадели Богов. Но однажды самая высокая из гор Цитадели извергла огонь и дым. И было огня столько, что померкло солнце. И было дыма столько, что день стал темнее ночи. И пепельная тень горы Флориана упала на город, перемалывая его, как жернова перемалывают зерно. И зерном тем были люди и дома. Но пепельная буря не остановилась на столице. Она разошлась на сотни и тысячи лиг вокруг, поглощая все живое. И длилось это тринадцать недель. А когда огонь горы иссяк и пепел опустился на землю, вылетели из жерла огнедышащие драконы.
– И это твоя легенда? – вновь усмехнулся Олвин. – Я вот слышал, что горная гряда – это хребет огромного дракона, которого убил Флориан Ланселот. Значит, драконы уже были? А еще я слышал, что столица древних сгорела от молний, которые упали с небес во время войны богов. Значит, боги уже родились?
– Как видишь, дружище Олвин, нет ни одной легенды о том, что в тех краях порхают бабочки и распевают красотки. Недаром все легенды о Цитадели Богов говорят о чем-то ужасном. И недаром запретные земли зовутся так, как они зовутся.
На это Олвин ничего не ответил. Он с задумчивым видом прошелся по комнате. Вернулся за стол, разложил бумаги как было до прихода Шона. Затем поднял взгляд на разбойника и, улыбнувшись, произнес:
– Я бы очень хотел, Арчер, чтобы ты пошел со мной к горе Флориана.

Глава 12
«Соленый ветер» и Последний Взор

Доран Вистлер продвигался по узкой каменистой тропе наверх. Задача была не из простых. Устоять на палубе родной галеры в бурю и то было легче. Ноги скользили по влажной глине, и он то и дело хватался за пучки травы и торчащие коренья. А залез он уже изрядно. Достаточно, чтобы разбиться насмерть.
Обрыв берега был высотой футов полтораста, а может, и больше. И две трети пути Доран уже проделал. Пропитанный морской солью ветер, нещадно дующий с запада, трепал одежду и бороду, холодил лысую голову. Осыпая тропу отборными ругательствами, будто рассчитывая, что когда-нибудь из них вырастут крепкие деревья брани, он карабкался наверх. Ближе к вершине стало чуть легче. Травы и кореньев попадалось больше, и земля была менее рыхлой.
Наверху, в свисающей с обрыва пожелтевшей гриве травы, сидел седоголовый альбатрос и не без любопытства наблюдал за тихо ругающимся человеком, что с упорством плывущей против течения на нерест рыбы лез наверх. Когда между человеком и птицей оставалось футов шесть, альбатрос вспорхнул ввысь, а затем устремился к неспокойным водам.
Капитан Вистлер птицы не заметил. Сейчас предстояло самое сложное – втащить свое тело наверх. Земля вперемешку с камнями, скрепленная густой травой, нависала над ним щербатым карнизом. Несмотря на все сложности, Доран справился. Иначе пришлось бы спускаться, или того хуже – он бы упал.
Отдышавшись немного в сгибаемой порывами ветра траве, он встал и взглянул вниз. Его галера «Соленый ветер» так и стояла, чуть накренившись, на отмели в двух десятках шагов от прибрежного песка, полоса которого упиралась в обрыв, только что преодоленный им. Вокруг галеры копошилась команда, проверяя, не повредилось ли днище в тот момент, когда очередной шторм вытолкнул посудину на берег. Однако отмель оказалась песчаной, и опасных камней там не было. Во всяком случае, когда корабль садился на мель, треска и удара никто не слышал. А то, что в трюме небольшая течь, так это давно. Пересмолить корпус, очистить днище от морских желудей и вообще привести старушку в порядок Вистлер намеревался после, когда придет пора уйти на зимний отдых. А теперь, не достигнув материка, он сел на мель в одном из самых малоприятных мест королевства. Не было сомнений, что «Соленый ветер» выбросило на остров Последний Взор. Уж очень хорошо он знал этот обветренный клочок земли среди вод океана Предела.
Вистлер развернулся на восток. Остров походил на отколовшийся тысячи лет назад и уплывший подальше кусок Гринвельда. Равнина, покрывающая его, не была столь уж ровной. К центру она заметно поднималась. На этом возвышении виднелась цитадель. Черные камни высоких защитных стен снизу покрывал густой мох изумрудного цвета. За стенами высился донжон с неизменной башней вестников. Цитадель Зеленого ордена, известная как Последний Взор. Не особо мудрствуя, ее назвали по имени унылого острова, на поверхности которого не росло ничего крупнее чахлых колючих кустов. Стены же цитадели были значительно выше тех, что находились на материке, и охватывали бо́льшую территорию. Причина была проста: случись набег, подкрепления Последнему Взору ждать придется долго, но мощные стены выдержат осаду. Кроме того, они укрывали от безжалостных ветров обитателей цитадели, их сад и огород.
От цитадели двигалась тройка всадников. Ветер раздувал их зеленые накидки с капюшонами. Однако остальная одежда не выдавала их принадлежности к братству. Впрочем, неудивительно. На материке цитадели снабжались куда лучше. В том числе орденской одеждой, сукном. Здесь же правилами можно было пренебречь. Все равно, кроме своих, вестника никто не увидит: послания островитяне передавали только с вестовыми птицами. На замену прохудившейся одежде цитадель покупала то, чем торговали заглядывавшие на остров моряки.
Всадники приблизились. Все трое были вооружены: один арбалетом, другие заурядными одноручными мечами. Всадники были длинноволосы и бородаты. Лица суровы, что не странно для людей, которые живут на торчащем из воды камне.
– Кто таков и откуда взялся? – совсем недружелюбно рявкнул тот, что был ближе.
– Доран Вистлер, капитан галеры «Соленый ветер». Ночная буря выбросила нас на западный берег.
«Хорошо, что на западный, – подумал он. – С других сторон сплошные прибрежные скалы. Налети мы на любую, меня бы уже крабы доедали».
– И что вы делали к западу от Последнего Взора, в океане Предела? – Голос всадника не потеплел.
– Везли по уговору припасы в вашу цитадель. Но пять дней назад угодили в шторм, и нас унесло на запад. Далеко на запад. – Вистлер хмуро осмотрел всадников. – Надлежит отправить срочную весть в Гринвельд. Мы видели Странствующее королевство, оно уже близко. И вам, наверное, следует готовиться к осаде.
Всадники многозначительно переглянулись.
– Воины Последнего Взора всегда готовы к осаде. Только как же ты уцелел, если был в пределах видимости от Странствующего королевства?
– Так ведь оно в дрейфе. А у меня сорок весел.
Всадники снова переглянулись.
– И после крушения ты один выжил?
– Нет. Все живы.
Вистлер вспомнил про того болвана, что прыгнул за борт, завидев гигантский плавающий остров.
– Всего одного потерял. Но то после первого шторма, не сегодня.
– Сколько вас? – спросил вдруг другой всадник, с перебитым носом.
– Полсотни и я. – «Зачем спрашивают?» – Нам помощь нужна.
– Какая? – снова первый.
– Лопаты, чтоб выбрать песок из-под днища. И люди не помешают. Мои совсем измотаны. Гребли без устали целыми днями. А галеру надо разгрузить. Тем более что груз – ваш. Правда, немного провианта мы сами съели. Слишком задержались в плавании.
– Понятно. Только как, по-твоему, нам груз на обрыв затащить?
– Уважаемый, я бы с радостью причалил к восточной пристани и там разгрузился. Но повторяю, галера села на мель.
Вистлера эти трое уже начали раздражать. Конечно, в цитадели обитали не лучшие представители братства вестников. Многие были сосланы сюда в наказание за те или иные проступки. И все же раньше с ним так не обращались.
– Оружие есть? – снова заговорил Перебитый Нос.
Вопрос вызвал у Вистлера по меньшей мере недоумение. Доран уставился на него и почесал бороду.
– А в чем дело?
– Отвечай, когда спрашивают. Ты на земле ордена.
– У меня на галере каждому положен абордажный клинок, на случай встречи с пиратами. И пара арбалетов в моей каюте.
О трех припрятанных на корабле бутылях с дьявольской смесью он решил умолчать.
– А с собой есть?
– А глаза у тебя с собой есть? – огрызнулся Доран и выставил правый бок.
На поясе висел скаллоп         с изящной гардой в виде раковины морского гребешка.
– Не дерзи! – прикрикнул первый.
– Я ожидал лучшего приема от вестников, которым привез пропитание.
– Почем нам знать, что ты говоришь правду, морская душа?
– А какой резон мне лгать? Ваш клир-хранитель меня знает.
– А мы – нет, – отрезал первый. – Ступай за нами. Разберемся.
Всадники развернулись и направились в сторону цитадели. Однако не умчались вперед, а неторопливо двигались вместе с Дораном, обступив его с трех сторон.
Ветер усилился, предвещая новый шторм. В лицо стала бить водяная пыль. Еще не дождь, но его верное предзнаменование. Вистлер шел по траве, которую объели до основания животные из цитадели, и косился на всадников. Его будто не провожали, а конвоировали, как пленника. Капитан кутался в накидку, такую сырую, что становилось только хуже. Он вымок еще ночью, когда через борт хлестали волны, и сейчас продрог до костей. Хотелось поскорее в тепло, к очагу и штофу эля. Но до этого еще далеко. Он не даст себе отдыха, пока команда по пояс в воде выбирает песок из-под днища. А чтобы выбрать песок, нужно до прилива договориться с хранителем. От этих трех болванов явно никакого проку. Даже не предложили подвезти. Доран не настолько тяжелый, ноги у коня не подломились бы.
Ветер и морось делали дорогу невыносимо долгой, и когда Вистлер оказался рядом с цитаделью, он несказанно обрадовался. Хотя бы от ветра сейчас укроется за высокими стенами.
А стены цитадели выглядели плачевно. Раньше, когда «Соленый ветер» приплывал с востока, Доран дальше пристани не ходил и, как только заканчивалась разгрузка, отправлялся в обратный путь. Теперь он видел цитадель ближе, чем когда-либо.
Воды в крепостном рву не было. В местном грунте она просто не задерживалась. Стены покрывал густой мох, отдающий кисловатым запахом. Там и тут кладка растрескалась, и некоторые участки стены кренились наружу или внутрь. Видно, строили цитадель в ту пору, когда слово «фундамент» еще не выдумали, а почва здесь была совсем никуда.
Долгие годы ветра заносили в трещины землю, песок и семена неприхотливой травы, которая теперь пучками торчала повсюду из стены. Угловые башни, немного выходящие вперед, что позволяло лучникам обстреливать из бойниц осаждавших, выглядели не лучше. В их поле зрения было две. В одной давно провалилась кровля, а сама она наклонилась настолько, что Доран побоялся бы приблизиться к ней, не то что зайти внутрь. Подъемный мост через ров, похоже, давно подъемным не являлся. Одна из двух цепей отсутствовала, вторая проржавела настолько, что и ей оставалось недолго. Доски моста не первый год требовали замены.
Отчего орден вестников, известный богатством, так запустил, возможно, самую главную цитадель? Последний Взор – не рядовая застава. Раз в восемнадцать-двадцать лет океанское течение приближало к берегам Гринвельда Странствующее королевство. И эта крепость первой узнавала о том, что из океана Предела надвигается беда. Первой сообщала всему королевству. И первой должна была принять удар. Хотя, по рассказам, за последние сто лет корсары нападали на крепость лишь единожды и очень давно. Но это не значило, что они не попробуют еще. Ведь если корсары займут цитадель, выбить их отсюда будет очень непросто.
Вистлер никогда не видел орденского престола, что стоял на вершине холма, на окраине Лютеции. Однако не раз слышал о роскоши, которая бросается в глаза даже при взгляде издалека. Например, об огромных зеленых знаменах с соколами, сжимающими в когтях свитки. Соколы были вышиты золотыми нитями, свитки – серебряными. Говорят, что тронный зал великого магистра отделан огромными изумрудами, яшмой, малахитом, порфиром и, конечно, мрамором. Говорили, что на огромном троне восседает вестовой сокол из чистого золота с серебряным свитком и с глазами не то из изумрудов, не то из алмазов. Трон не уступал по размерам сделанному из костей белого мамонта престолу короля Гринвельда и многократно превосходил его по стоимости.
Так почему от важнейшей цитадели богатого ордена веет нищетой и разрухой? Неужто погрязший в роскоши престол не желает знать о нуждах своих людей, которые служат ему где-то далеко? Неужто верхушка не понимает, что ее величие зиждется на том основании, где копошатся низшие чины? И что если не думать об основании, то слава и могущество ордена рухнут, как рухнут когда-нибудь стены Последнего Взора, не имеющие фундамента. Это лишь вопрос времени.
Мост простонал под копытами коней. Кованая решетка ворот была поднята. Доран не знал, исправен ли ворот решетки. Быть может, она и не опускалась.
Внутри ветра действительно было меньше. Но дождь обрел полную силу. Тяжелые капли били по каменной мостовой. Однако во дворе, к удивлению Дорана, стояло множество людей. Они не прятались от дождя, а смотрели на него. Словно ждали с нетерпением.
Вистлер шел, опустив голову, защищая глаза от влаги. Но теперь поднял ее, чтобы разглядеть людей. И оторопел.
Несколько десятков человек, и все вооружены. И вооружены необычно. Кривые мечи из ребер морских чудовищ. Палицы с акульими зубами. Клинки из рыбы-меч. Копья с бивнями морского единорога. У кого-то одна рука вдета в клешню гигантского краба, за размеры и силу прозванного морским мамонтом. (Вистлер знал, что морской мамонт способен клешней перекусить человеку шею или лишить конечности. Одно хорошо – гигантский краб предпочитает морские глубины и на берег выходит редко.) У многих доспехи отнюдь не из железа. Кирасы и наплечники из хитина того же морского мамонта. Они легки как шелк и прочны как сталь, ибо существу, покрытому хитином, приходится выдерживать немыслимую тяжесть водной толщи. Некоторые наручи сами по себе были смертельным оружием: на них в два, а то и в три ряда крепились акульи зубы. А еще луки из китового уса – наконечники стрел уставились прямо на Дорана.
Он отшатнулся, сделав шаг назад. В спину уперлась ладонь спешившегося конвоира.
– А теперь, морская душа, сдай оружие, а не то смерть.
Доран Вистлер отстегнул пояс со скаллопом и протянул незнакомцу.
– Умница. А теперь топай! – И толчок в спину.
Доран обреченно шел через площадь к донжону под пристальными взглядами недругов и думал о том, почему галера «Соленый ветер» не налетела на скалы и его не доедают сейчас крабы.
Капитана ввели в подземелье. Там было несколько дверей. Зазвенели ключи, одна дверь открылась, и его втолкнули в кромешный мрак, пахнущий сыростью, плесенью и рыбой. Дверь закрылась, и вновь зазвенели ключи.
Доран мало понимал происходящее. Он лишь бездумно шагнул дальше, в глубину тьмы, и вдруг почувствовал, что наткнулся на живое.
– Ты кто такой? – послышался из мрака хриплый голос.
В стороне кто-то еще прокашлялся и шмыгнул простуженным носом.
– Я? – Вистлер тщетно силился что-то разглядеть. – Капитан галеры «Соленый ветер».
– Той, что должна была нам намедни припасы привезти? Вовремя же ты.
Раздался невеселый смешок, и снова кто-то закашлял. Послышалось шевеление еще одного человека.
– А вы кто такие?
– Мы? Хе-хе… Мы Зеленое, мать его, братство треклятых вестников.
– Что здесь произошло?
– Неужто непонятно? Нашу цитадель захватили корсары минувшей ночью.
– Кобелю тяжелее сучку брать, чем они крепость взяли, – послышался голос какого-то старика. – Сыновьям шлюх и буря ночная нипочем. Будто, наоборот, в подмогу им была.
– Много вас тут? – снова спросил Вистлер.
Он уже начал думать, что станет с его людьми. Может, если его не убили, то и им жизнь сохранят? Лишь бы дурни не вздумали драться. Не обучены они. И измотаны донельзя.
– Нас-то? Шестеро вроде. Все, кто выжил в Последнем Взоре. Так-то вот, дружище. Добро пожаловать в ад.

Глава 13
Путь назад, плевок дикаря и кормление дракона

Сидя на верблюде, Леон то и дело оборачивался и смотрел на огромную повозку. Усыпленное чудовище с превеликим трудом удалось втащить на телегу. Колеса вернули на место, песок из-под телеги выбрали и установили стенки и прутья, превратившие ее снова в большую клетку. Пасть тирана обмотали толстой бечевой. Говорили, что тиранодракон сжимает челюсти с силой падающей горы. Но вот раскрывают пасть слабые мышцы, которым не разорвать и обычную веревку.
Всех свободных от ноши и всадников верблюдов запрягли в телегу. Среди них и верблюда того несчастного, которого съел пеший дракон.
Не хватало еще двух всадников. Их повесил перед отбытием ниччар Залманарри.
Когда охота закончилась, Леон рвал и метал. Он требовал разъяснений, как же могло статься, что лопнула тетива. Требовал найти виновных. И императорский ниччар быстро их нашел. И вздернул на ближайшем дереве, оставив тела на съедение обитателям леса.
Леон хотел наказать их сам, избить или вызвать на поединок. Быть может, выпороть. Но не лишать жизни столь постыдным способом. Однако он не возражал, не просил Залманарри остановить скорую расправу, несмотря на уговоры сквайра Брекенриджа. Тассирийцы сочли бы это слабостью. И он стоял и смотрел, как провинившихся вешают. Слушал, как они плачут и молят о пощаде. Наблюдал, как они дергаются и хрипят, изливая все жидкости, какие может излить мужчина.
Четверо слуг находилось в само́й клетке с драконом. Они расположились прямо на его спине. Спали и ели слуги по очереди. Им вменили в обязанность распознать раннее пробуждение чудовища и вонзить в него еще один отравленный болт. Чудовище, однако, мирно спало, и верблюды невозмутимо тащили повозку. Их будто вовсе и не беспокоила близость огромного плотоядного зверя. То ли они были приучены к такому, то ли их гордо поднятые морды действительно свидетельствовали о полной отрешенности от окружающего.
Леону не терпелось вернуться в Эль-Тассир. Поскорее бы окунуться в купальню и смыть с себя пыль, грязь и остатки голубой глины. Укрыться под сенью покоев от зноя. Оказаться там, где в достатке еды и питья. И конечно же, увидеть Инару.
Но огромное дремлющее воплощение ярости беспокоило его, и Леон оглядывался на проклятое чудовище, охота на которого стоила трех человеческих жизней. В ушах еще стоял звон от неистового вопля, а ноздри словно чувствовали зловонное дыхание зубастой бездны, только что поглотившей козу и человека.
Неторопливым шагом верблюд Харольда Нордвуда догнал верблюда принца.
– Твой сквайр все дуется, как обманутая девица, – усмехнулся рыцарь-охранитель, стараясь говорить так, чтобы не услышал Кристан.
– Пусть дуется. Пусть хоть лопнет, – проворчал гринвельдский принц. – Я не мог умолять Вимгарина сохранить бестолковым прислужникам жизнь. Может, он того от меня и добивался. Я же вижу, как он на нас смотрит. Плохо уже то, что Кристан начал возмущаться при ниччаре.
– Да, приговор суров. Возможно, сверх меры. Но та тетива едва не стоила жизни будущему гринвельдскому королю. Ты считаешь, что такая оплошность простительна?
– Нет. Не считаю. Их надо было наказать. Скверно то, что не дали это сделать мне. Щадить их я бы не стал, но и убивать тоже. Разве что в честном поединке.
Нордвуд покачал головой.
– Тебе, похоже, пришлись по нраву смертельные схватки?
Леон знал, к чему клонит охранитель. Первого человека он убил именно в поединке. То был один из выживших после потешного боя пленников. Император тогда предложил принцу Гринвельда решить их судьбу. И Леон даровал им жизнь и свободу в обмен на клятву отправиться в свою страну и не чинить преступлений по пути. Но один в ответ лишь плюнул в сторону принца. За это полагалась казнь. Леон отчего-то решил биться с ним. И убил. Благородная смерть, а не позорная виселица.
Принц иногда спрашивал себя, почему он поступил именно так. И ответ был прост. Леон в этой стране посол Гринвельда. И на Леона смотрят как на весь Гринвельд. Он должен был показать всем, что не боится крови. Всегда готов пролить и свою, и чужую. И отнять жизнь может сам, собственными руками, а не кивнув услужливым палачам. Он хотел, чтобы тассирийцы увидели разницу между своим напудренным изнеженным властелином и северянином, который не просто носит в себе королевскую кровь, но еще и владеет искусством воина.
Знали бы они, каким он был совсем недавно. Даже накануне отплытия из королевства. Вино, дома терпимости, продажные девки, снова вино. И ничего более. Здесь же он держался строго. Конечно, пользовался ночными услугами рабыни Шатисы, но совсем недолго. Пока его разумом не завладели мысли о наложнице императора.
Так стал ли он охочим до чужой крови? Там, в загородной резиденции императора, после потешного боя Леон, без сомнения, поступил правильно. Однако позже, разгневавшись на Кристана Брекенриджа, едва не сошелся и с ним в смертельной схватке, – помешало только вмешательство наложницы Кристана. Тогда Леон, конечно, погорячился. Но и сейчас он жаждал сразиться с бестолковыми прислужниками. Значит, он действительно кровожаден? Или это злость на весь мир за то, что его возлюбленная принадлежит другому?
Его наставник, лорд Вэйлорд, говорил когда-то: «Не ищи битвы. И не желай пролития крови. Так устроен мир, что битва и кровопролитие сами тебя найдут. И когда их нельзя будет избежать, прими это и бейся. И проливай кровь. Так устроен мир…»
В раннем детстве Леон любил угрюмого волка Вэйлорда. А став постарше, возненавидел. Ведь началось обучение. И учил Вэйлорд принца не обхождению с дамами и не стихосложению, а драке. Кровавой схватке на мечах. На кулаках, если руки лишились меча. Он учил вгрызаться зубами в глотку врага, если глотка достаточно близко. Вэйлорд не учил юного принца долгим красивым схваткам, больше похожим на нелепые танцы, какие ведут на королевских турнирах рыцари в сверкающих доспехах. Он учил выживать и убивать. А это ремесло, в котором без грязи, боли и крови не обойтись. И угрюмый волк не щадил ученика.
Только после первой смертельной схватки Леон понял, что обучение принесло плоды. Он победил. Победил человека, выжившего в потешном бою. И он теперь ощущал в себе умение, которое дремало в нем все то время, что он проводил в кабаках и борделях города Артогно. Это умение рвалось наружу, как хищный зверь. Так тиранодракон станет рваться из клетки после пробуждения. Что бы сказал Вэйлорд? Известно что. Не ищи битвы. И не желай пролития крови. Они сами тебя найдут.
Леон вдруг поймал себя на мысли, что мнение Вэйлорда заботило его больше, чем мнение отца.
Принц горько усмехнулся.
– Похоже, ты прав, сир Нордвуд.
– По поводу чего?
Рыцарь уже позабыл о своих последних словах, ведь Леон долго не откликался.
– Что мне пришлись по нраву смертельные схватки. Вернее, моему внутреннему дракону.
– Внутреннему дракону? О чем ты?
– О зле, что до поры, до времени дремлет в каждом из нас. Оно очень похоже на это чудовище. – Леон снова взглянул на спящего тирана. – Хорошо, что ты заставил меня призадуматься.
– Заставил принца Леона призадуматься? О боги, если бы сегодня взошла вторая луна, я и то поразился бы меньше!
– Твой внутренний дракон больше похож на скользкую жабу, дружище Харольд. Сидит на обгаженном ею же камне и желчно квакает в мою сторону.
Охранитель рассмеялся.
– А как же выглядит внутренний дракон нашего Билли Мортигорна?
– Проклятье, я и забыл об этом болване. Встреча с ним – единственное, что омрачит возвращение в Эль-Тассир.
– Единственное? – прищурился Нордвуд.
– О чем ты?
– Ты еще не выкинул из головы ту девчонку?
Леон смерил рыцаря недобрым взглядом:
– Я не намерен обсуждать это с тобой.
Принц ударил пятками по бокам верблюда. Нордвуд не стал догонять. Ответ Леона означал, что он все еще одержим наложницей императора. И это не нравилось охранителю принца.
Продолжался изматывающий переход через Море Зноя. Песчаные волны до самого горизонта, в какую сторону ни посмотри. Леон больше не оглядывался на дракона. Жара угнетала. Хотелось закрыть глаза, уснуть и проснуться уже в столице империи.

* * *

Четвертая ночь в Море Зноя, как и третья, поначалу ничем не отличалась от первых двух, когда караван шел на юг. Разве что теперь в нем было на три человека меньше и на одно чудовище больше. Но холод стоял такой же. Особенно мучительный после дневного пекла. И звезды были столь же ярки и близки.
Слуги развели три костра, бросая в них все больше и больше дров, что облегчало ношу верблюдов. Пляшущий в неподвижном воздухе огонь согревал, и свет его окрашивал барханы в бронзу и медь. Леон сидел у костра, закутавшись в плед, и задумчиво смотрел на пламя. Спать не хотелось: вторую половину минувшего дня он продремал в седле под палящим солнцем. Проходя мимо него, слуги кланялись, что-то бормоча себе под нос, и испуганно косились на гринвельдского посланника. После той казни слуги и рабы боялись молодого северянина. Леон старался не обращать на это внимания. Пусть себе боятся. Пусть знают, каков будущий король Гринвельда.
Он все смотрел на огонь. Было в пламени что-то магическое. Отец говорил когда-то (когда принц был настолько мал, что умещался у могучего Хлодвига на одном колене), что огонь – величайший дар богов. Огонь – это тепло в зимнюю стужу. Это пища. Огонь пожирает проказу и останавливает чуму. Огонь – это мечи. Без огня их не выковать. Это свет. Огонь – жизнь. И он сам подобен богам, которые дарят жизнь, но могут ее и отобрать. Чуть недоглядел, и дом объят пламенем. И гибнут живущие в доме люди.
– А как же вода? – спрашивал тогда маленький принц. – Она ведь может затушить огонь.
– А огонь может испарить воду, – улыбался король Хлодвиг. – Все дело в соотношении сил. Как и на войне.
Так он сидел и предавался воспоминаниям, словно пытаясь найти в них самого себя, пока не заметил, что в лагере началась какая-то суета. Поначалу он решил, что пробудился пеший дракон. Принц бросил тревожный взгляд на телегу. Однако зверь мирно спал. Тогда в чем же дело?
Торопливыми шагами к Леону приблизился Фатис Кергелен.
– Мой господин, – негромко заговорил он, – я бы советовал вам отойти от костра и укрыться в шатре или за повозкой дракона. Ночью лучники часто пускают стрелы в тех, кто у огня.
– В чем дело? – Принц быстро поднялся.
– Микриаты.
– Кто?
– Микриаты. Песчаные дикари. Я говорил о них, помните?
– Помню. И что?
– Идемте же скорее. Сейчас объясню.
Они торопливо укрылись за телегой со спящим гигантом. Принц с недоверием посмотрел на чудовище, но постарался сделать это украдкой, чтобы его страха не заметил раб.
– Взгляните, – молвил Фатис, указав на восток.
После долгого наблюдения за огнем было трудно разглядеть что-либо в ночи. Привыкнув к темноте, он все же увидел, что вдоль гребня высокого бархана, протянувшегося с севера на юг, выстроилось два десятка всадников на верблюдах.
– Это они?
– Совершенно верно, мой господин. Песчаные люди. Микриаты.
– На нападение не похоже, – проговорил Леон, медленно вынимая из ножен меч. – Разве разумно показывать себя неприятелю перед атакой?
– А разве войны ведутся иначе?
– То войны, Фатис. А нападение кочевников должно быть внезапным. Они же вместо этого встали в ряд.
Позади возник Харольд Нордвуд. Он встал рядом с принцем, держа наготове один из охотничьих арбалетов с двумя тетивами.
Взглянув мельком на охранителя, Леон заметил:
– Ты же рыцарь, Харольд. Отчего прячешься тут с недостойным меченосца оружием?
– Тебя, ваше высочество, волчий наставник не учил, что для победы нельзя пренебрегать ничем? Меч – славное оружие, спору нет. Но чтобы пустить его в ход, надо взбежать по склону песчаного холма, который все силы и заберет. А еще раньше пристрелят лучники.
– Да, я помню, Вэйлорд говорил: если можешь убить врага сковородой, убей его сковородой. Только что-то не доверяю я теперь этим арбалетам.
– И все же зверя ты уложил арбалетом, а не мечом. Оружие не подводит, а вот люди, из чьих рук ты его получаешь, могут.
– Ты о чем?
– Позже, принц.
Тем временем на бархане возник еще один всадник. В руке он держал горящий факел. Дикарь несколько раз поднял его над головой и покачал из стороны в сторону. Остальные микриаты развернули верблюдов и скрылись за гребнем.
– Что это значит? – прошептал Леон.
– Похоже, мой господин, они желают вести переговоры, а не устраивать побоище. Однако всадники на холме показали свою силу, чтобы сделать нас сговорчивее.
Императорский ниччар Вимгарин Залманарри выехал на верблюде впереди своих обеспокоенных бойцов. Он тоже поднимал и опускал факел.
– Залман принял предложение? – спросил Харольд.
– Похоже, что да, господин. Схватка нам сейчас ни к чему.
Микриат, стоявший на песчаном холме, громко заговорил. В ночном воздухе пустыни голос был слышен отчетливо.
– Ты можешь переводить? – Леон толкнул локтем раба.
– Могу, мой господин.
– Так начинай.
– Микриат спрашивает, что мы хотим получить за пешего дракона.
– Зачем дикарям пеший дракон? – удивился Нордвуд.
– Ну, во-первых, шкура его ценна, да и внутренности. Из мочевого пузыря получается превосходный мех для воды. Во-вторых – кости, особенно зубы, это хорошие наконечники. А из туши можно выпарить воду. Ведь все живое отчасти состоит из воды. Даже мы с вами.
– И что же дикари могут предложить, кроме песка?
– Драгоценности, господин. В Море Зноя есть месторождения. Либо драгоценности тех, кого дикари убили.
Микриат и ниччар продолжали перекрикиваться. Фатис переводил, что успевал. Становилось понято, что Залманарри не собирается отдавать чудовище. Видимо, расстаться с добычей, взятой на императорской охоте, да еще руками наследного принца Гринвельда, да еще стоившей трех человеческих жизней, он не желал ни при каких обстоятельствах. Кроме того, отдать дракона песчаным дикарям значило опозорить себя. Но отказ мог привести к схватке. А тогда можно было потерять не только дракона, но и многие жизни, в том числе и свою.
Переговоры длились недолго. В конце концов ниччар обернулся и крикнул какой-то приказ. Двое слуг потащили к его верблюду большой и тяжелый мех. Вимгарин спешился. Слуги наполнили большой рог водой из меха и подали ниччару. Тот сделал с десяток шагов к подножию песчаного холма, держа в одной руке факел, в другой – рог. На холме показалось четыре пеших микриата. Они двинулись вниз. Спешился и микриатский переговорщик, неторопливо спустился следом за своими и подошел к ниччару. Вимгарин сделал глоток из рога и протянул дикарю. Микриат выпил остаток, вернул рог, и они обменялись факелами. Тем временем четверо микриатов забрали мех и две корзины с пищей и понесли прочь.
– Да он же отдал половину нашей воды! – возмутился Леон.
– Это откуп вместо дракона. И плата за покой на оставшемся пути, – объяснил Фатис.
– И слову дикарей можно верить? – поморщился Нордвуд.
– Их слово, господин, не так зыбко, как пески, в коих они обитают. Микриатам хорошо знакомо понятие чести, и слово они держат лучше, чем обитатели больших городов. В метрополии человек изнежен и оттого слаб. Хорошая жизнь делает честь податливой, как абрикосовая мякоть. А в суровых краях и нравы суровые. У песчаных людей человек, не выполнивший обещания, долго не живет.
– Тоже в книжках вычитал? – усмехнулся сир Нордвуд.
– Разумеется, – невозмутимо ответил Кергелен.
Ниччар и микриат было распрощались, однако дикарь, сделав несколько шагов в сторону бархана, вдруг остановился и взглянул на пешего дракона. Развернувшись, он решительно зашагал к клетке. Рассерженный Залманарри последовал за ним. Когда дикарь приблизился, Леон смог разглядеть его получше. Микриат был одет в плотный халат, перехваченный широким поясом, за поясом – кривой костяной кинжал. Чрезмерно просторные штаны и странная обувь из верблюжьей кожи. На голове – внушительный сверток ткани. Фатис говорил, что это называется тюрбаном. Полоса ткани спускалась и прикрывала нижнюю часть лица до переносицы.
Лицо дикаря было обветренным и морщинистым, цвета темной бронзы. Глаза, похоже, микриаты чернили сажей или чем-то подобным. В пламени факела глазные яблоки, казалось, сверкали постоянной злобой. Зрачки узкие, а радужка серая. Действительно, суровый народ.
Он остановился перед мордой гигантского хищника и некоторое время разглядывал. Затем обернулся к ниччару и что-то спросил. Залманарри коротко ответил и указал на Леона.
– Чего это он? – шепотом произнес принц.
– Спросил, чья рука одолела зверя, – тоже шепотом ответил Фатис.
Микриат медленно подошел к Леону, сдернув ткань, открыл нижнюю часть лица, поросшую густой и жесткой рыжей бородой. Затем взял Леона за правую руку, приблизил к себе и… плюнул в ладонь.
– Я ему сейчас рожу разобью, есть другие мнения? – зашипел принц, отдернув руку.
– Что вы! – сдерживая крик, выдохнул Фатис. – Он выказал вам величайшее уважение, поделившись водой своего тела!
– Ах так?!
Гринвельдский наследник резко схватил руку дикаря и тоже плюнул в нее. Микриат улыбнулся и, приложив оплеванную ладонь к груди, сделал поклон.
– Ответьте тем же, – прошипел Кергелен.
Леон, переборов себя, прижал плевок дикаря к сердцу и поклонился. Хотя с бо́льшим удовольствием врезал бы по бронзовой физиономии.
Микриат бросил прощальный взгляд на дракона и удалился.
– Дикарь, – прорычал негромко Леон.
– Как я говорил, мой господин, влага у них – величайшая ценность. Даже такая.
– Жаль, он на тебя не помочился, принц, – хохотнул Нордвуд. – Видать, недостаточно зауважал.
Гринвельдский наследник смерил охранителя гневным взглядом и побрел обратно к костру.

* * *

Остаток ночи он провел без сна. Утром караван двинулся в путь, и качка между горбов усыпила Леона на весь день. Он пробудился, когда они вновь оказались в небольшом городе на берегу Гибракты. Солнце заходило, и дневной зной заметно спал. На реке все так же виднелись плоские речные галеры и небольшие рыбацкие шхуны, а охотников ждала все та квадратная гостиница с бассейном во внутреннем дворике.
Леон поднялся из своей комнаты на крышу. Под шелковым навесом уже сидели Кристан и Нордвуд. Рыцарь разделывал очередной ананас, а молодой Брекенридж жаловался, что у него от этого плода уже язык болит.
Леон медленно уселся на свободное место. Кресло, сплетенное из лозы, жалобно заскрипело.
– Весь день проспал, теперь опять ночью маяться будешь? – ухмыльнулся сир Нордвуд.
– Посмотрим, – задумчиво отозвался принц, глядя на утопающий среди пальм закат.
Он будто вернулся в мир людей. Помывшись в купальне, чувствовал себя гораздо лучше. Хотя веселее ему не становилось. Тоска, посещающая по вечерам после долгого дневного сна, накладывалась на грустные мысли о Инаре.
Расколо́в большой ананас, Харольд стал выливать сок в небольшую чашу.
– Не желаешь отведать?
– А вино имеется? – устало спросил принц.
– Имеется и вино. – Охранитель протянул ему мех.
Отпив немного, Леон покосился на вечно недовольного Брекенриджа, но обратился к охранителю:
– Ты мне что-то хотел рассказать.
– Ах да. Хотел… об арбалете. – Нордвуд отложил ананас и протянул чашу с соком Кристану. – Держи. Смягчи язык.
– И что с арбалетом? – Леон еще отпил вина.
– А то, ваше высочество, что я в детстве сделал немало луков. И совсем дрянных, которые только на растопку годятся, и весьма недурственных. Зайцев из них бил близ отцовского замка. Конечно, лук да арбалет оружие не для рыцаря. Но я знаю в них толк. И в тетивах тоже.
– Не томи.
– Тетива лопнула не случайно.
Леон подался вперед.
– Что ты хочешь сказать?
– Я осмотрел ее. И заметил, что с краю, в том месте, где тетива крепится к плечу арбалета, кто-то прошелся по ней тонким лезвием. Она была надрезана почти наполовину. Край, где лопнуло, частью рваный, а частью ровнехонький. Так тетива не лопается. Тем более что она новая была.
– То есть ты считаешь, что кто-то нарочно испортил тетиву? – нахмурился Леон.
– Я скажу больше. Кто-то нарочно испортил тетиву для наследника гринвельдского престола…
Леон резко откинулся на спинку жалобно скрипнувшего кресла.
– Ты уверен?
– Уверен, ваше высочество. Кому-то понадобилась твоя смерть. Причем смерть должна была выглядеть как прискорбная случайность на опасной охоте.
– Чепуха какая-то!.. – выдохнул принц. – Кому в Тассирии нужна моя смерть?
– Вот и подумай, прежде чем вновь увиваться за наложницей богоподобного императора.
Леон вскочил.
– Ты опять за свое?! Я, кажется, говорил тебе, что…
– Успокойся, Леон, прошу, – по-отечески молвил Нордвуд, слегка поморщившись. – Я не говорю тебе ничего сверх того, что должен. Присядь.
– Мне уже порядком надоели твои упоминания…
– И все же, – снова перебил рыцарь. – Я постарше буду. И голова у меня похолоднее. А вот тебе осторожности в поступках не хватает. Так что, нравится это или нет, но прислушаться к моим словам стоит.
– Ты уверен, что это происки императора? – взял слово Кристан Брекенридж.
– Нет, – мотнул головой Харольд, вырезая ножом кусочки ананаса. – Шерегеш собирается выдать за Леона свою старшую дочь. Союз позволит ему разжиться землями на севере и сильно досадить Артаксате. Не думаю, что какая-то рабыня для императора важнее таких выгод.
Леон зло сжал кулаки и вернул себя в кресло. «Какая-то рабыня»? Для него-то она была важнее всего на свете!
– Тогда кто же? – вновь спросил Кристан.
– С другой стороны, – продолжал охранитель, поедая сочную мякоть, – мы еще плохо понимаем местных обитателей. Не знаем их нравов и неписаных правил. До сегодняшней ночи мне бы и в голову не пришло, что плевок может быть знаком уважения.
– Но то пустынные дикари, – развел руками сквайр.
– Верно. Однако для нас, гринвельдцев, их обычаи не более чужды, чем обычаи тассирийцев. Я вот заметил, что наш достославный Вимгарин Залманарри сам не свой после минувшей ночи. И подозреваю, дело тут во встрече с дикарями. Ему пришлось отдать им воду и пищу. Вспомните, друзья, как расхаживал дикарь по нашей стоянке. Он вел себя точно хозяин. И не просто вел. Знал, что в пустыне хозяин он, а не мы и не императорский ниччар. Лишь Леону он поклонился. Может, если бы не мы, ниччар бы не так сокрушался. Но он вынужден был уступить дикарю на глазах у нас, чужеземцев. И мы увидели, что тассирийцы не всесильны на своей земле, как это хотят нам показать. А может, он и не рассчитывал, что на обратном пути гринвельдский принц увидит что-либо…
– Хочешь сказать, это ниччар приказал надрезать тетиву?
– Леон, я не могу исключать никого. Разве что Кристана.
– Ну спасибо, уважил! – фыркнул Брекенридж.
– И вообще, я к тому, что дело все-таки может быть в наложнице. Что, если покушение на собственность императора – оскорбление, которое требует кары, невзирая на любые выгоды?
– Но Леон должен был погибнуть от зубов дракона, – задумчиво сказал Кристан. – Значит, ссоры Шерегеш не хочет?
– Повторяю, юные вельможи, мы не знаем наверняка, что это был император. Но надо держать ухо востро. Особенно принцу. И не вздумайте обсуждать это с кем-то из них. Даже с нашим милейшим евнухом. Ясно?
– Вполне, – тихо отозвался сквайр и взглянул на Леона.
Тот молчал. Он хмуро смотрел на Гибракту. Возвращение в мир людей уже не было для него столь радостным, как представлялось совсем недавно.
– А что, если это все-таки случайность? – задумчиво проговорил он, глядя на еще одну шхуну с треугольными парусами, медленно скользящую по неторопливым водам.
Сир Нордвуд усмехнулся:
– Говорю тебе, я знаю толк в луках.
Тогда опасность грозит и самой Инаре! К горлу подошел ком. Руки вздрогнули. Как же хочется выкрасть ее и увести на край света. Но что последует за этим безрассудным поступком? Может, прав Нордвуд и следует погасить в себе чувства к Инаре? Только для Леона это было бы равносильно смерти…
Как всегда, почти беззвучно на крыше появился Кергелен. У принца даже возникла тревожная мысль: не подслушал ли евнух весь разговор? Но лестница, по которой он поднялся, была достаточно далеко, чтобы беседа трех гринвельдцев осталась тайной.
– Доброй вам ночи, – с подобострастной улыбкой проговорил Кергелен.
Он открыл рот, чтобы сказать еще что-то, но вдруг над городом пронесся раскатистый, знакомый уже Леону рев.
Молодой Брекенридж вздрогнул и привстал.
– О боги! Что это?!
– Эм… – Евнух виновато развел руками, утопающими в широченных рукавах. – Я и шел, чтобы рассказать вам, но, как видите, точнее слышите, наш подопечный сам сообщил о себе.
Тревожные взгляды гринвельдцев устремились на Фатиса.
– Тиранодракон проснулся. Но не беспокойтесь. Так обычно и бывает: драконы пробуждаются здесь, в Гибре. И неожиданностью это ни для кого не стало. Все было подготовлено, и он очухался в особом загоне, на городской арене. К утру приплывет большая галера. Потом будет представление, дракона вновь усыпят и на галере отправят в столицу. В загон при загородной резиденции божественного императора.
– Представление? – прищурился Леон.
Фатис переплел пальцы на животе.
– Кормление дракона.
– Его не покормят до завтра? – удивился Кристан.
– Отчего же, покормят. Но завтра будет особое кормление. На глазах у всего города.
– Там, откуда мы, это зовется казнью, – усмехнулся Нордвуд, взявшись за последний ананас.
Леон недоуменно посмотрел на охранителя, затем на евнуха.
– Поясни, Фатис.
– Эм… Видите ли, вам подобные вещи не слишком по нраву, и я…
– Завтра на арене скормят нашему тиранодракону нескольких приговоренных, – перебил Харольд и рубанул ножом по ананасу.

* * *

Утром у пристани действительно стояла галера с огромной клеткой на палубе. Как пояснил Кергелен, клетка служила для перевозки слонов, буйволов, львов, жирафов и прочей крупной живности. Годилась она и для пеших драконов.
Однако не огромный корабль заботил Леона, а предстоящее представление.
Часть слуг остались в гостинице – приводить в порядок комнаты охотников и ухаживать за верблюдами. Остальные стройной колонной верхом на горбатых четвероногих направились к городской арене, которая находилась примерно в полутора милях севернее, вблизи Гибракты.
У арены процессию встретили торжественно. Играли трубачи и барабанщики в пестрых одеяниях. Из верхних окон башен разбрасывали розовые лепестки, а из нижних пускали белых голубей. Вдоль широкой каменной улицы толпа что-то восторженно кричала, размахивая пучками павлиньих перьев. Императорского ниччара Залманарри, облачившегося в парадные одежды, встречал прафеций – градоначальник в белой тоге, в пышном парике пурпурного цвета и с длинной прямоугольной бородой. Волосы на голове и в бороде были тщательно уложены волнами и украшены золотыми лентами. Прафеций был невысок, тучен и уже в годах. На бородатом лице сияла льстивая улыбка. Он вышел навстречу ниччару, низко склоняясь и держа на вытянутых руках изогнутый кинжал, рукоять и ножны которого были усыпаны драгоценными каменьями.
Градоначальник что-то громко и напевно произнес. Ниччар ответил еще громче, басовито и властно, обернувшись и указав на Леона, который со своими земляками и евнухом-переводчиком находился в колонне сразу за Вимгарином.
– И снова все внимание обращено на вас, мой господин, – произнес Фатис.
– А в чем дело? Он тоже желает расплеваться со мной?
– Нет, что вы. Он желает вручить подарок от города. Кинжал, изготовленный местными ремесленниками. Такой дарят знатному воину, сумевшему победить тиранодракона и доставить его сюда. Кроме того, это благодарность за предстоящее зрелище.
Гринвельдский наследник выехал вперед, поравнявшись с ниччаром. Прафеций, широко улыбаясь, поклонился принцу и, подойдя ближе, протянул драгоценный клинок. Принц наклонился и принял дар. Не ведая, что в таких случаях надобно делать, он просто натянуто улыбнулся и негромко произнес: «Благодарю».
К счастью, градоначальник не ждал от него иных действий, а просто отошел в сторону и, вознеся руки к небу, прокричал что-то толпе. Толпа возликовала и принялась еще сильней размахивать павлиньими перьями. Снова взмыли ввысь белые голуби и посыпались лепестки роз.
У арены всадники спешились, и местные рабы увели верблюдов к водопою.
Арена представляла собой огромное овальное здание. Снаружи ее окружала аркада, где расположились торговые ряды. Бойкие купцы наперебой расхваливали свои товары. В дни зрелищ они явно не знали убытков. В самой середине арены находилась окруженная высокой стеной пустая овальная площадка, покрытая светлым песком. От верхнего края стены начинались ряды для зрителей, которых здесь могло вместиться около пяти тысяч.
Навес из дорогих тканей отделял от прочих мест ложу для самых знатных зрителей. Тут расположились градоначальник, пара его жен (видно, он принадлежал к числу родственников императора, раз мог иметь больше одной), несколько его помощников, ниччар Залманарри с тремя воинами, Леон, сир Нордвуд и сквайр Брекенридж. Рабы допускались в ложу, однако сидеть им не полагалось, потому Фатис с двумя рабами прафеция стояли чуть позади. Остальные участники охотничьего похода расположились на рядах для горожан.
Леон с удивлением смотрел на гудящую толпу. Неужели в этом небольшом городке живет столько людей? Фатис пояснил, что здесь не только жители Гибра, но и кочующие торговцы, их слуги, а также жители многих близлежащих городов. Довольно редко на арене разыгрывалось представление с участием са́мого свирепого из пеших драконов, и о приближении зрелища люди узнавали заранее. Наплыв гостей благотворно сказывался на репутации прафеция и на торговле. За места в первых пяти рядах взималась плата, а среди зрителей сновали торговцы, предлагавшие опахала, ананасовый нектар, вино, хлеб, а также переспелые плоды для бросания в приговоренных, трещотки, свистки и небольшие горны, неприятные звуки которых означали презрение к преступникам. И все это, естественно, за звонкую монету.
Как рассказал Кергелен, на арене проводились не только казни, но и бойцовские поединки, в чем-то схожие с рыцарскими турнирами, выступления лицедеев и жертвоприношения. Последнее тоже удивило Леона, ведь в Гринвельде живых существ не убивали в честь двенадцати богов уже несколько столетий. С тех пор как этот ритуал заменили платой верховным клирам Двенадцати.
– И что, у вас в Тассирии в каждом городе такая арена? – спросил вдруг Брекенридж, пораженный величием строения и многолюдьем.
– Нет, молодой господин. Только в крупных и в тех, через которые проходят торговые пути. Гибра небольшой город, но здесь пересекаются многие дороги, включая великую Гибракту.
Шум толпы остановил прафеций, встав с кресла и опять воздев руки к небу. Когда зрители притихли, он начал что-то говорить, и толпа время от времени одобрительно гудела. Фатис переводил, но Леону речь градоначальника быстро наскучила. Слишком много меда в славословиях божественному императору, его ниччару и прочая, прочая, прочая. Слишком много ханжества в порицании приговоренных. И слишком много заискивания в обращении к толпе. Прафеций говорил так, будто бы, устраивая представление, он заботится о людях, а не о себе самом.
Ниччар Залманарри по-прежнему был темнее тучи. Но что именно его гложет? То, что ему пришлось позорно уступить дикарям в присутствии гринвельдцев, или же то, что лопнувшая тетива не погубила наследника с севера?
Последние слова прафеция вызвали настоящую бурю, и, довольный собой, градоначальник уселся в кресло.
На арену, под рев толпы, через небольшие ворота стражники вывели пять человек в кандалах.
– За что их казнят? Надеюсь, не за кочан капусты? – тихо спросил принц у евнуха.
– Ну что вы, мой господин. За кражу не казнят. Разве только что-то или кого-то украли у его божественного величества. Или попытались украсть.
От слов раба у Леона по спине пробежал холодок. Принц украдкой посмотрел на евнуха. Ему что-то известно?
Однако евнух невозмутимо глядел на арену.
Только когда обреченные на смерть прошагали закованными в ржавое железо ногами в середину арены, Леон заметил, что там под небольшим слоем песка лежит основание огромной телеги. Очевидно, его положили заблаговременно, чтобы после казни вновь ядовитым дротом повалить чудовище.
Толпа неистовствовала, изрыгая проклятия. Свистки и дудки перекрикивали друг друга.
Стражники встали полукругом, держа наготове острые пики. Двое из них подошли к преступникам и принялись снимать кандалы. Затем приговоренных поставили на колени, и стражники попятились к воротам.
Как только стража покинула арену, шум толпы усилился и в пятерых смертников полетели гнилые плоды. Те старались защититься и встать с колен.
– О боги! – подался вперед Леон.
– Что такое? – обеспокоился сир Нордвуд. – Что ты там увидал?
– Взгляни на того преступника, – показал Леон. – Узнаешь?
Рыцарь пригляделся.
– Нет. А должен?
– Помнишь потешный бой? Тех, которым я даровал жизнь.
– Не всем, к слову, – хмуро заметил молодой Брекенридж.
– Бой-то я помню, – кивнул Нордвуд. – Но не лица. Я не подходил так близко, как ты.
– Фатис!
– Да, мой господин? – наклонился евнух.
– А ты помнишь? Ты же спускался со мной.
– Конечно помню. В крайнем справа я признаю одного из пленников.
– За что он приговорен к смерти?
– Позвольте, я выясню.
Кергелен снова поклонился и заговорил с людьми прафеция. Вскоре раб вернулся к речи на гринвельдском.
– Этот человек под покровом ночи проник в дом горожанина, престарелого и весьма почтенного ремесленника, который смолил днища на речной верфи. Преступник убил его и его жену. Надругался над их малолетней дочерью прямо на теле матери, а затем свернул бедняжке шею. Собрал все ценности и пытался бежать. Но его схватили.
– Откуда известно, что все это не дикая клевета?! – спросил Леон, пораженный рассказом.
– Вы сомневаетесь в нашем правосудии? – изумился Кергелен.
– Я тебе задал вопрос, а не просил задавать вопросы мне! – рявкнул принц.
– Простите, мой господин. В доме был еще один человек. Мальчик, их сын. Он успел спрятаться от преступника и увидел все его злодеяния.
Леон резко поднялся, сжав кулаки.
– Этот человек поклялся мне, что отправится на родину, не мечтая о мести и не преступая законов Тассирийской империи. Он поклялся наследному принцу Гринвельда! И он нарушил слово! Я сам хочу прикончить этого выродка!
Кергелен взял Леона за локоть.
– Ваше высочество, я прошу вас умерить свой гнев, – зашептал он.
– В чем дело?! – Принц резко отдернул руку. – Он дал мне клятву и нарушил ее! Я хочу его казнить!
В висках стучала кровь, лицо покраснело. Снова жажда схватки и крови. Снова пробудившийся зверь желал насытиться, и голос Леона вторил ему, если, конечно, это был не голос самого зверя.
– Мой господин, – шепотом увещевал Фатис, – его преступление разгневало весь город, и толпа желала разорвать его на части. Только после обещания прафеция прилюдно скормить негодяя дракону толпа передумала штурмовать тюрьму, где держали преступника. А теперь вообразите новость: убийца смог появиться в городе и совершить свои злодеяния потому, что вы оставили ему жизнь и даровали свободу. Вы этого хотите?
– Он прав, Леон, – вмешался Нордвуд. – Успокойся и присядь. Он сейчас ответит за все. Твой же дракон его и накажет.
Гринвельдский наследник вынужден был прислушаться к разумному совету.
– Пусть они подойдут ближе, – проговорил он, усевшись на свое место. – Это можно устроить?
– Зачем, Леон? – спросил Харольд.
– Я просто напомню ему о данном слове.
Фатис снова поговорил с людьми прафеция. Один из них крикнул что-то приговоренным. Они, пугливо озираясь, побрели к ложе.
– Почему они повинуются? – тихо, словно сам у себя, спросил Кристан Брекенридж. – Их ведь и так ждет смерть. Почему они послушно идут сюда?
– Надежда, юный господин, – отозвался Кергелен. – Они ведь еще живы. Значит, продолжают надеяться. А вдруг случится чудо и их пощадят?
– Глупо.
– Возможно. – Евнух пожал плечами. – Но, оказавшись на их месте, можно посчитать иначе. Если бы они не пошли, это значило бы, что они смирились с участью и желают умереть. Но они идут. Следовательно, хотят жить.
– Как и погубленные ими, – прорычал Леон, вставая. – Они тоже хотели жить.
Он подошел к парапету ложи и показал на клятвопреступника.
– Ты!!! – заорал принц, перекрывая шум толпы. – Помнишь меня?!
Фатис перевел. Осужденный долго и зло смотрел на Леона. Затем вдруг обреченно закивал.
– Хорошо, что помнишь! Сейчас ты умрешь! И я желаю, чтобы последние мгновения своей поганой жизни ты думал о попранной клятве!
Леон обернулся и, сам не ожидая, крикнул прафецию:
– Начинайте казнь!
Градоначальник и Залманарри переглянулись, однако возражать Леону не стали. Прафеций поднялся и вытянул руку с красной тряпицей, развевающейся от теплого ветерка. Со стороны других ворот арены, самых больших из трех, донесся скрип зубчатых колес и лязг тяжелой цепи. Створки мощных решетчатых ворот стали нехотя расходиться.
– Чичь мирген арита! – громко провозгласил прафеций, и толпа подхватила клич.
Леон уже хорошо знал, как переводится эта фраза: «Пусть прольется кровь!»
Ворота еще не распахнулись до конца, а в их темных недрах раздался душераздирающий вопль тиранодракона.
Зрители загудели. Кто-то от восторга, кто-то от испуга. Приговоренные обернулись и в ужасе уставились на ворота.
Натянувшись до предела, цепи затряслись, створки ворот разошлись до конца. Однако пеший дракон не торопился выйти на свет. Какое-то время доносилось его недовольное рычание. Видимо, зверя смущал шум многочисленной толпы.
Ниччар что-то приказал своему помощнику. Тот кивнул, проворно поднял короткое метательное копье и метнул в одного из приговоренных. Копье угодило в плечо. Преступник упал на колени, крича и хватаясь за рану. Через несколько мгновений запах крови заставил пешего дракона выйти на арену.
Поначалу он нерешительно топтался у ворот, свирепо озираясь и рыча. Но вскоре зверь понял, что шум исходил не от огромного существа, а от множества мелких тварей, вполне годных в пищу. Тиранодракон, издав страшный рев и распахнув пасть, кинулся к стене арены. Многие зрители в первых рядах вскочили с мест и бросились наверх, с яруса на ярус. Но высота стены не позволила бы дракону дотянуться до кого-то из них. А прыгать он не умел, тем более летать. Недаром звался пешим.
Благо среди зрителей оказались люди из городской стражи, которые принялись объяснять, что угрозы нет. Иначе дикий страх привел бы к давке и жертвам.
Некоторое время хищник не оставлял тщетных попыток дотянуться до рядов, и успокоить переполошенных зрителей стражникам удавалось с большим трудом. Наконец тиранодракон обратил взор на горстку людей в противоположном конце арены. Наверху еды, конечно, больше. Но эта, похоже, доступнее.
Дракон опустил голову и зашагал в их сторону. Раненый снова закричал. Еще двое бросились к стене, отчаянно пытаясь вскарабкаться наверх. Один стоял неподвижно, бормоча что-то вроде молитвы. А тот, что нарушил клятву, данную принцу Леону, отбежал в сторону и распластался на песке, немного засыпав себя, словно пытался зарыться. Леон видел в пустыне, как подобным образом поступают жуки. Похоже, это имело смысл, ибо первым делом зверь кинулся на тех, кто больше двигался. На тех двух, которые штурмовали гладкую стену. На теле одного сомкнулись челюсти. Предсмертный крик, хруст костей…
Другой с воплем бросился бежать. Тиран даже дал ему время, судорожно глотая первого несчастного. Затем развернулся и в два огромных шага нагнал обреченного. Снова сомкнулись челюсти, и на песке остались два обрубка ног.
– Боги, неужели нельзя было просто отсечь им голову? – простонал Брекенридж.
– Представления с драконами приносят больше прибыли, – отозвался евнух.
Следующим был тот, что мучился с копьем в плече. Он не пытался бежать. Просто заслонился здоровой рукой и закричал. Зверь схватил его за подставленную руку и подбросил. Рука оторвалась, оставшись в пасти, а кричащий человек взлетел над почетной ложей. Градоначальник вздрогнул, когда несчастный ударился о парапет. Затихшее тело мгновение оставалось на краю, будто решая, куда упасть, и медленно перевалилось наружу. Упавший на песок труп тут же исчез в пасти дракона. Четвертый перестал молиться и со всех ног побежал к большим воротам. Они все еще были открыты, и в них он видел спасение. Толпа недовольно орала и забрасывала беглеца гнилыми плодами. Крохотные по сравнению с драконьими шаги человека не спасли от хищника. Тиран настиг его у ворот, схватил и стал, злобно рыча, мотать башкой, пока половина туловища не полетела прочь, орошая светлый песок кровью.
Остался один. Он так и лежал в песке, не смея шелохнуться.
Зрители неистово орали, взбудораженные кровавым зрелищем, и негодовали оттого, что дракон не видит жертвы. На бестолковое чудовище сыпались проклятия, в него даже бросали плоды. Зверь потоптался на месте и стал неторопливо возвращаться туда, где расправился с первыми тремя, то рыча на зрителей, то нюхая песок. Вот две ноги. Вот какие-то плоды с резким запахом. Он принюхивался и фыркал. Теперь люди стали швырять переспелые абрикосы, финики и апельсины в последнего человека.
Леон смотрел, сжимая зубы и кулаки. Жажда крови не оставила его. Наконец он поднялся, схватил со столика прафеция бронзовый кувшин с лимонной водой и бросил в клятвопреступника. Градоначальник испуганно смотрел на Леона и что-то тихо бормотал ниччару.
Принц попал точно в основание черепа. Остававшийся доселе неподвижным преступник вскрикнул, схватившись за голову, по которой заструилась кровь. И пеший дракон его заметил. Чудовище зашагало к последней жертве. Кровь заливала глаза и лицо обреченного, но он все же поднял голову и, устремив на Леона последний взгляд, что-то прокричал. Через мгновение огромные клинки зубов пронзили его грудь. Дракон дернул головой и швырнул тело об стену. Оно сползло, оставив на стене кровавый отпечаток. К всеобщему удивлению, человек вдруг приподнял руку; он, похоже, пытался ползти. Но вот на его спину опустилась огромная лапа. Все кончено.
Пока дракон доедал последнюю жертву, толпа в восторге кричала. Тиран стал бродить по арене, вынюхивая новое угощение.
Леон продолжал стоять у края, наблюдая за зверем. Вид расправы, на время утоливший в нем жажду крови, рождал теперь совсем иные чувства: отвращение и презрение к восторженно орущей толпе. И восхищение тем, как хватался за жизнь последний из казненных.
– Что он сказал перед смертью? – пробормотал принц. – Что он крикнул мне?
Кергелен развел руками и снова переплел пальцы.
– Мой господин, вы же понимаете, он кричал оскорбления и…
– Говори, раб. Говори как есть.
Евнух вздохнул.
– Будь ты проклят, – нехотя вымолвил он.
Пеший дракон вдруг повернулся и уставился в сторону ложи. Леон встретился с ним взглядом. И тиран, словно узнав того, кто лишил его свободы, раскрыл окровавленную пасть и заревел. Из решетки малых ворот вылетел арбалетный болт и вонзился дракону сбоку в брюхо. Зверь вздрогнул и обернулся в сторону обидчика. Сделал два шага к малым воротам, зашатался, промычал и упал, разметав песок. Представление закончилось.

Глава 14
Старый волк, молодой медведь и юная дева

Спешившись, он тяжело дышал – то ли из-за погони, то ли из-за переполнявшего его гнева.
– Готовься к смерти, волчий лорд, – прорычал молодой скифарийский князь Славнозар.
Вэйлорд пытался понять, что происходит. Он готов был увидеть латников лорда Тандервойса или самого́ молниеносного болвана. Да кого угодно, кто мог бы вступить в сговор с самозванцем Фэтчем. Но только не иноземного князя. Как так вышло, что в погоню отправился именно он? Чем могли прельстить заговорщики непреклонных скифариев? Как мыльный Эродин Тандервойс и восточные богатыри оказались на одной стороне?
Но на размышления времени не было вовсе. Славнозар всем видом давал понять, что намерен лишить Вэйлорда жизни. И помешать этому было весьма сложно. Скифарий отличался ростом и силой. Плечи шире, чем у Нэйроса, руки длиннее. Кроме того, Славнозар держал полутораручный меч, который был заметно крепче и длиннее гладиуса, что сжимал в руке Вэйлорд. Это означало, что скифарий может поразить Вэйлорда на таком расстоянии, на котором Нэй даже не дотянется до тела противника. И удар его будет сильнее. Вдобавок князь моложе, а значит, проворнее. Плохо дело. Но у молодости есть и оборотная сторона: неопытность и горячность. И у скифария на правом предплечье мокрая от крови повязка.
– Сколько же золота посулили тебе выродки, что твои глаза горят такой лютой ненавистью ко мне, человеку, который никогда не ходил войной в твои земли? – оскалился Вэйлорд и принял боевую стойку, выставив вперед гладиус.
– Придержи язык, собака! Все вы, ведроголовые…
Князь вдруг посмотрел на гладиус и расхохотался.
– Это что такое?! У меня на родине такими мясо из зубов выковыривают!
– Ну так и отправлялся бы на родину да жрал там мясо, а не за мной охотился.
– Для начала мой меч попробует на вкус твою подлую плоть!
Скифарий шагнул вперед.
Вэйлорд оценил, на каком расстоянии вражеское острие может его поразить, если Славнозар вытянет руку. Ближе его подпускать опасно, но и вечно пятиться нельзя. Пока князь сделал пару выпадов. Никакой спешки, никакой излишней горячности. Князь будто прощупывал десницу. Это скверно. Значит, грубых промахов от противника не дождешься. Он осторожен. Возможно, наслышан о том, как бьется на мечах Вэйлорд. Даже нелепый гладиус не заставил скифария поверить в легкую победу. И Вэйлорду не светило измотать противника, доведя до состояния, когда начинаешь делать одну ошибку за другой. Опальный десница сам был измотан. Он уже и забыл, когда в последний раз вдоволь спал и сытно ел. Вэйлорд свалится раньше, чем заноет запястье скифария. Да и рана на предплечье, похоже, никак не беспокоила князя. Проклятье! Что делать?
Еще один выпад и еще один отвод.
– Боишься, волк? Правильно делаешь! А скоро вы, мерзавцы, все обделаетесь от страха!
Да о чем он толкует? Вэйлорд двигался боком, пристально наблюдая за врагом. А тот не махал мечом зря. Не делал больших отмашек, которые позволили бы деснице рвануться к нему и успеть нанести рану. Нет, князь все делал умно. Хотя…
Еще один выпад и второй, ложный, после отвода.
О, вот оно! Славнозар поджимает нижнюю губу перед выпадом! Юношеская бородка плохо ее скрывает! Он выдает себя, сам того не подозревая!
«Плохо тебя учили, бестолочь», – подумал Вэйлорд и сам же выдал свою мысль усмешкой.
Если скифария к себе подпускать нельзя, то единственный способ победить – атаковать самому. Причем надо приблизиться настолько, чтобы длинный полутораручный меч превратился для противника в помеху. Но для начала необходимо проверить догадку…
Славнозар поджал губу, но выпада не последовало. Скифарий будто раздумал в последний миг и отчего-то шагнул в сторону. А затем обеими руками поднял меч над головой. Ошибка! Он сделал большой замах, а это дарило Вэйлорду драгоценные мгновения! Десница рванулся вперед и…
Левая рука продолжала сжимать рукоять меча, но вот правая опустилась вниз, собравшись в крепкий кулак. Лицо десницы испытало сокрушительный удар.
«Провел как мальчишку!» – мелькнуло в голове десницы. Прелая листва взметнулась вокруг рухнувшего тела. Не мешкая, Нэйрос рванулся в сторону. И вовремя – по тому месту, где только что была его голова, землю рубанул меч.
Перевернувшись на живот, Вэйлорд, не глядя, резко ударил каблуком туда, где должен был стоять скифарий. Он попал по ноге. Неплохо, хотя метил в другое место. Князь припал на пронзенное болью колено. Нэй вскочил и занес гладиус над шеей скифария. Но князь развернулся, оставаясь на одном колене, и встретил гладиус Вэйлорда мечом. Однако Славнозар вложил чрезмерную силу, и, отразив удар, меч продолжил движение в сторону. Пользуясь этим, Вэйлорд попытался еще раз ударить гладиусом, но скифарий успел приподняться. Свободной рукой он схватил запястье Нэя, выворачивая, рванул к себе. Прежде чем упасть, Нэй смог ударить коленом в лицо князя.
Противники сцепились и принялись кататься по осенней листве. Оба клинка валялись на земле, и враги старались убить друг друга голыми руками.
– Прекратите сейчас же! – раздался пронзительный визг над их головами.
Вооружившись сучковатой палкой, Элисса ударила. Первый удар пришелся по плечу Славнозара, второй приняла спина Вэйлорда. Похоже, принцесса не выбирала, кого бить, а просто хотела, чтобы безумная схватка, столь не похожая на воспеваемые в стихах турнирные состязания, прекратилась немедленно.
Однако мужчины продолжали кататься по земле, собирая на себя лесную прель и изрыгая проклятия, явно не предназначенные для нежного слуха ее высочества.
Элисса изо всех сил заколотила палкой, не разбирая, кому достается больше.
– Будьте вы прокляты и поимей вас всех тринадцатый! Я приказываю прекратить!
Сопящие, грязные, окровавленные Славнозар и Вэйлорд отпихнули друг друга и уставились на Элиссу.
– Принцесса? – тяжело дыша, проговорил скифарийский князь. – Откуда вы тут взялись?
– Так вы приветствуете дочь короля?! Преклони колено перед Эверретом, копыто тебе в задницу! И ты тоже, десница!
– Ваше вы…
– Молча-а-ть!!!
Спустя несколько мгновений князь и опальный лорд стояли перед принцессой, преклонив колени и опустив головы. То и дело один бросал на другого злобный взгляд искоса.
– Вы благородный князь! – кричала принцесса сквозь слезы, сжимая дрожащими руками палку. – Где же ваше благородство?! Как вы могли примкнуть к убийцам короля?!
– Что? – Изумленный взгляд Славнозара поднялся на девушку. – К кому примкнуть?!
– Сколько тебе Тандервойс заплатил за наши головы, варвар?! – прошипел Вэйлорд.
– Ты что несешь, бешеный волк?! Попридержи язык!
– Если я придержу язык, то пущу в ход клыки!
– Попробуй!
Элисса замахнулась палкой.
– Заткнитесь оба! Я не давала вам слова!
– Ваше высочество, он пришел нас убить. Почему вы остановили меня? – проворчал Нэйрос.
– Потому что я не могу поверить, Нэй, – пуще прежнего расплакалась девушка, – я не могу поверить, что все это наяву, а не в ужасном сне! Что все, сказанное тобой, правда! И что князь с ними заодно! Мне эти скифарии показались славными людьми! Может, грубыми, даже неотесанными, но с широкой душой и большим сердцем… А вы…
– Принцесса, я видел, что черный лорд тащит кого-то, но и помыслить не мог, что с ним дочь зленомирского царя, – заговорил Славнозар. – Клянусь кровью предков, я не желаю вам зла. Коварство лордов вашего отца не пятнает вашей чести. Не след вмешивать в мужские дела невинных дев…
– Что? – настала очередь изумиться принцессе. – Коварство лордов моего отца? О чем вы толкуете, князь?
– Об убийстве моего дяди и моего друга. Славных сынов Скифарии князя Добромеча и князя Вострогора. Я бы тоже был мертв, но дядя наказал мне выжить и вернуться к моему отцу, великому конунгу Высогору, с вестью, которую не смогут вымолвить уста.
– Добромеч и Вострогор убиты? – выдохнул Вэйлорд.
– А то ты не знаешь, паршивый волк!
– Откуда мне это знать, дубина?! Я сам едва спасся! Кто убил князей? Где?
Скифарий сжал кулаки.
– Где? В саду, под покровом ночи! Вот где! Лорд ваш и латники…
– Какой лорд? – нахмурился Нэйрос.
– А мне почем знать имена ведроголовых свиней! Высокий и волосатый! Дядя мой узнал его! Из мыльных, видать, лорд этот!
– О боги. Две молнии… У них был знак? Две перекрещенные молнии?
– Да!
– Это лорд Эродин Тандервойс. Болван ты, скифарий! Кидаешься на всех подряд, не разобрав что к чему! Да мы чуть не убили друг друга, хотя должны быть по одну сторону!
– Какую еще сторону, сучий ты потрох?!
– Князь! – взвизгнула Элисса.
– Простите…
– В королевстве заговор! Король убит, на троне его двойник-самозванец! И сел он туда не без помощи неких знатных особ, что присягали когда-то истинному Хлодвигу. Отчего я, по-твоему, здесь, да еще в этих лохмотьях?
Скифарий с недоверием посмотрел на десницу, затем на принцессу.
– Это правда?
– Правда? – грустно усмехнулась Элисса. – Правда в том, что я проснулась посреди леса. Что лорд Вэйлорд усыпил меня зельем и похитил из королевского замка. И рассказал, что отец мой убит. И что отец мой вовсе не…
– Моя принцесса! – перебил Нэйрос. – О некоторых вещах не стоит говорить при посторонних!
Он не на шутку испугался, как бы она сейчас не рассказала иноземцу, что король и королева не ее родители.
– Но я вам не лгал, – продолжал Нэй, стараясь увести разговор в сторону. – Вы же сами подписывали бумагу о двойнике и знаете, что он существует. И знаете, что ваш отец ходил по стране, нарядившись в простолюдина.
– Боги, какая глупость. Ну зачем он это делал?
– Постойте, – удивился скифарий, – так король сам нашел двойника? И сам поставил на свое место подменного короля?
– И пустился в странствие, – кивнул Вэйлорд. – И я был с ним. На нас устроили засаду. Молчаливые мангусы с Мамонтова острова. И ясно как день, что и подменный, и Тандервойс, и Глендауэр, и кто там еще не сами догадались пойти на измену. Они лишь пособники извечных врагов страны. Колдунов Мамонтова острова. А значит, и Странствующего королевства.
Иноземный князь крепко задумался. От ярости и жажды мести не осталось и следа.
Вэйлорд смотрел на князя, и тут его взгляд скользнул на опавшую листву, чуть позади скифария…
Внезапно волчий лорд бросился вниз, за спину князя.
Когда скифарий обернулся, Вэйлорд уже поднимался, сжимая в одной руке гладиус, в другой меч.
– В чем дело?! – закричал Славнозар.
– Нэй, ты что делаешь?! – одновременно воскликнула принцесса.
– Спокойно, – отозвался Вэйлорд.
Славнозар сделал шаг в его сторону, но волчий лорд принял боевую стойку.
– Не приближайся, князь!
– Этот меч подарил мне отец в год возмужания! Отдай, собака!
– Не ори, скифарий, и стой на месте. Ты с ним меня не одолел, а без него и подавно.
– Вот оно, вероломство ваше! Я же говорю, все вы ведроголовые!
– Нет на моей голове никакого ведра, тупица. Зато в руках полно смертоносного металла.
– Нэй, ты обезумел?! – закричала Элисса. – Опусти оружие!
– Простите, ваше высочество. Накажете меня за неповиновение после.
– Мерзавец! – Кулаки скифария сжались.
– Бранись, бранись, князь. Но ответь мне на вопрос: что будет, когда ты доберешься до дома и поведаешь отцу, великому восточному конунгу, что его брата и другого князя, посланников мира в Гринвельдском королевстве, подло убили и что сам ты едва избежал смерти? Что сделает твой отец? Скажи честно, князь.
Славнозар не отвечал, продолжая буравить взглядом Нэйроса.
– Молчишь? А я тебе скажу, что бы сделал на месте великого конунга.
– Твое место на виселице, а не на троне конунга!
– Ну будет тебе, князь. Так вот. Если ты окажешься дома, будет война. Твой отец напомнит подданным старые обиды, и желающих отомстить наберется тьма. И еще не меньше тех, кто захочет нагреть на войне руки. Полчища скифариев хлынут в мою страну во главе с непобедимым Высогором Черноозерным!
– Смерть князей должна быть отмщена, – прорычал скифарий.
– О да. Тут я не спорю. Их смерть должна быть отмщена. Как и смерть моего короля! Как и любое предательство! Но когда твой отец двинет сюда полчища, не месть это будет, а кровавая резня! Покуда доберетесь до виновных, вы устелите свой путь трупами порубленных крестьян, затравленных собаками детей, изнасилованных девиц! Сожженные дома и поля! Угнанный скот! Разоренные города! Горы мертвых солдат с обеих сторон! Ты хоть понимаешь, чего стоят слова, которые ты собрался донести до конунга?!
– Князь. – Элисса осторожно тронула Славнозара за локоть. Она хотела положить ему руку на плечо, но уж больно тот был высок. – Это правда, князь? Если вы вернетесь домой, будет война?
Он вздохнул.
– Боюсь, что так, прекрасная дева. Но того требует долг чести. Это святая обязанность конунга, взявшего на себя бремя управления княжествами всей Гардарики.
– О боги, да что же это… – Девушка отпрянула, из глаз вновь потекли слезы. – Долг чести… Я не воин и не муж. Но отец и Нэй достаточно поведали мне о войне. Это не торжественные марши, звуки горнов и развевающиеся знамена… Это кровь! Моря крови, и лишь капли принадлежат виновным! И скольким детям предстоит осиротеть, скольким женам овдоветь?! Это вы зовете долгом чести?!
– Война – мужское ремесло, принцесса. Вам не понять…
– Как-кая мер-рзкая чушь!!! – заорала Элисса, тряся кулаками. – Мужское ремесло – дом строить и радовать поцелуями возлюбленную!
Брови скифария поднялись от удивления, он даже невольно улыбнулся, но тут же получил звонкую пощечину. Дотянулась-таки…
– Я смешное что-то сказала?!
– Нет, – буркнул Славнозар, потирая щеку.
– Как видите, ваше высочество, отпускать его нельзя. Он принесет страшную войну. Я обязан защищать королевство. Такова была воля вашего покойного отца. Война с Востоком, тем более сейчас, когда сменилось течение в океане Предела, гибельна для Гринвельда.
– Понятно, к чему ты клонишь, – усмехнулся Славнозар. – Убить меня собираешься? Ну валяй. Только от войны твой Гринвельд это не спасет. Не рано, так поздно мой отец все узнает. Уж будь уверен.
– Лучше поздно, чем рано. Быть может, я уже успею поквитаться и за твоих князей, и за моего короля. Быть может, я одолею заговорщиков и верну законную власть династии Эверретов. Быть может, тогда мы сможем отразить нападение корсаров. А вот после этого я сам пойду к твоему отцу, и пусть он казнит меня за то, что я не дал тебе вернуться.
Элисса решительно зашагала к Вэйлорду.
– Ваше высочество…
– Что?! Мне тоже стоять на месте? Ты и меня проткнешь мечом?
Она приблизилась к нему и вдруг обхватила нежными ладошками лезвие скифарийского меча.
– Элисса, что ты делаешь?! – крикнул Нэй.
Он бросил тревожный взгляд на скифария, ведь тот мог воспользоваться удобным случаем, чтобы вернуть оружие. Но князь лишь скрестил руки на груди и заухмылялся.
– А что я делаю?! – с поддельным удивлением спросила принцесса.
– Уберите руки от лезвия, вы поранитесь!
– Пра-а-авда? – протянула она с издевкой.
Вэйлорд вспомнил, как она говорила так же с лордом Родмаром Хайдамаром, когда тот явился просить ее руки. Теперь прекрасные зеленые глаза излучали презрение на него, на человека, которого она звала милым волком.
– Это я могу пораниться или ты можешь поранить меня, если попытаешься выхватить меч?
– Убери руки…
– Или что, волк? Ты прольешь королевскую кровь? Вы, мужчины, ведь считаете это благородным – проливать кровь. Ну так не робей. Выдерни меч из моих рук.
– Элисса, ты…
– Ваше высочество. Сейчас я принцесса Гринвельда. И обращайся ко мне как подобает, дикарь. Отпусти меч.
– Нет!
– Я приказываю вам, лорд Вэйлорд, отпустить меч, или, клянусь всей Дюжиной, я располосую себе руки. Ну!
– Сумасбродная девчонка! Отойди!
– Когда я досчитаю до трех, ты увидишь, как льется кровь династии Эверретов. Тебе ведь не привыкать, волчья душа? Ты недавно видел, как лилась кровь из короля Хлодвига. Р-раз…
– Элисса!
– Два…
– Дура! – выкрикнул Вэйлорд и разжал ладонь, сжимающую рукоять меча.
Элисса, продолжая держать клинок ладонями, развернулась и сунула рукоять скифарию. Едва он успел взять меч в руки, как она уткнула острие меча себе в грудь.
– Желаешь мести и войны, князь? Тогда давай. Начинай.
– Принцесса, что вы…
– Начинай с меня, оскорбленный всем Гринвельдом князь. Война ведь не щадит слабых и невинных? Так начни с меня. Что медлишь?
Славнозар отошел от девушки на три шага и вдруг бухнулся на колени, вонзив меч в землю на треть. Он сжал рукоять обеими руками и опустил голову.
– Ваше высочество, принцесса Зленомирская. Я был потрясен вашей красотой. Но еще больше меня потрясли ваш ум и благородное сердце. Я клянусь кровью предков, что приложу все усилия, чтобы не допустить войны между нашими народами. Но я не могу обещать, что ее не будет. Могу лишь обещать, что никогда и нигде не подниму меч на невиновных и беззащитных.
Элисса подошла и медленно положила ладонь на голову князя. Она стала перебирать русые волосы, в которых во время драки запутались сухие листья.
– Но ведь не один ты придешь воевать, милый князь. Вас будет много. За скольких ты можешь поручиться?
– Я не могу говорить за всех, моя принцесса. – Он поднял на нее взгляд. – Я могу говорить только за себя и за дружину, которую даст под мое начало отец.
– И сколько человек будет в дружине молодого и неопытного князя?
– Неопытного? Вовсе нет, ваше высочество.
– А в скольких войнах ты бывал?
Славнозар запнулся.
– В войнах я еще не бывал.
– Ну, так сколько воинов будет в твоей дружине?
– Пять сотен, – вздохнул князь. – Быть может, тысяча. Или даже полторы.
– А сколько придет вас всего?
– Полагаю, не меньше ста тысяч, – вмешался Вэйлорд.
– Это так, князь?
Тот снова опустил голову.
– Похоже, что так.
– Может, не будешь торопиться домой, князь? Моему охранителю Вэйлорду понадобится помощь. А кто поможет лучше, чем ты, несущий в сердце гнев и печаль?
– Да и без него управлюсь! – рявкнул Вэйлорд.
Элисса резко обернулась.
– Помолчи, когда говорит принцесса! Если везде можешь управиться в одиночку, то почему король Хлодвиг мертв?!
Стрела упрека поразила самое сердце. Десница умолк.
Элисса снова повернулась к князю.
– Останься и помоги нам, Славнозар.
– Ваше желание лестно для меня, принцесса. И мне больно говорить вам «нет». Но таков последний наказ дяди, благородного князя Добромеча: я должен вернуться к отцу с горьким известием. И я должен исполнить его волю без промедления.
– Вы раните меня, князь, – жалобно прошептала Элисса.
Вэйлорд внимательно посмотрел на нее. Да, это уже не та несмышленая девчонка, которой была совсем недавно. Не иначе как напускает на молодого богатыря женские чары. Повзрослела пташка.
– Я не могу по-другому, прости, принцесса. – Славнозар резко поднял голову. – Послушайте… Может, пойдете со мной? В Скифарии вы будете в безопасности. И сможете рассказать отцу, что произошло на самом деле. А потом мы вместе вернемся за головами мерзавцев.
– Что?! – воскликнул Вэйлорд. – Правая рука короля Гринвельда побежит на чужбину в час, когда беда заключила королевство в костлявые объятия? Когда на троне самозванец, королева в заложниках, а у морских ворот Гринвельда корсары? И в такой час я брошу страну, а потом вернусь с иноземным войском? Это измена!
– Это не измена, леший тебя дери!
– В наших мыслях – быть может! Но не в глазах всего королевства! А что ждет в Скифарии Элиссу? Благородный плен? Участь знатной заложницы?
– Нет, даю слово!
– Ты? Ты даешь слово? Ты уже стал великим конунгом всея Скифарийской Гардарики?
– Я сын конунга! – Славнозар поднялся, вперив злой взгляд в королевского десницу.
– Даже не старший из сыновей! С чего ты взял, что отец примет твою волю? Есть ты, а есть Скифария! И есть князья, которых твой отец призвал под свои знамена, когда к вам вторглись наши вояки! Это князья после победы провозгласили его конунгом! Так чего будет стоить твоя воля против воли князей, что топили вместе с твоим отцом и Добромечом ведроголовых в озере восемнадцать лет назад?!
Славнозар не нашел, что возразить, и обратился к принцессе:
– Что его слушать. Идем со мной, принцесса. Ты будешь в безопасности.
– Как и любая пленница в тюрьме?
Он вдруг взял ее ладони в свои. Вэйлорд даже вздрогнул. Ему отчего-то захотелось пересчитать скифарию все зубы.
– Ты не станешь пленницей.
– Даже если ты поселишь меня в за́мке из чистого золота, это будет плен, благородный князь. А еще… Твой отец, чтобы укрепить права на Гринвельд, решит выдать меня за кого-то из сыновей, захочу я того или нет.
– И чем же мы плохи для тебя? – нахмурился скифарий.
– Твоих братьев я не знаю. А ты вовсе не плох. Ты красивый и сильный…
Теперь Вэйлорд злился на принцессу.
– Но мое сердце жаждет любви, которую воспевают в песнях, а не холодного расчета по чужой указке.
Она подошла к Нэйросу.
– К тому же я не могу бросить своего верного охранителя.
Сказав это, она влепила Вэйлорду пощечину.
– Что такое?! – изумленно уставился десница.
– Это за то, что смел ко мне обращаться без должного почтения.
И тут же пощечина по другой щеке.
– А это за дуру!
– Я прошу про… – начал Нэй.
Но она вдруг приподнялась на носочках и поцеловала его в покрасневшую щеку.
– А это за верность, мой волк.
Десница совсем опешил.
– И еще. – Элисса обернулась к князю и заговорила строгим голосом: – Мой брат Леон, наследник престола, далеко за морем. Следовательно, я единственный Эверрет в королевстве, основанном моим предком великим Артогно Эвером. И я не могу покинуть королевство в суровый час.
Славнозар кивнул. Затем подошел к Вэйлорду и протянул ему руку. Нэй колебался. Дело было не только в том, что перед ним стоял чужеземец, который совсем недавно пытался его убить. Вэйлорд вообще был недоверчив. Помедлив, он все же вложил свою жесткую кисть в медвежью лапу скифария.
– Береги ее, волчий лорд. В вашем прогнившем насквозь королевстве она истинное сокровище. Береги пуще собственной жизни. И сам берегись. Если станется, что мы придем с войной, то едва ли найдется во всем Зленомире кто-то, кроме вас двоих, с кем мы согласимся вести переговоры.
– Хорошо. Но и у меня есть наказ, благородный князь.
– Говори.
– Лорд Стоунтри Вудмар. Он был направлен к вам королевским посланником.
– Знаю его.
– Сделай так, чтобы ему не причинили вреда. Это благородный человек, к тому же преклонных лет. Он не причастен к злодеяниям, что свели нас здесь, и гнев твоего отца не должен обрушиться на невиновного.
– Даю тебе слово, лорд.
Скифарий разжал ладонь и направился прочь.
– Удачи вам!
– Куда ты? Стемнело уже, – окликнул Нэй.
– Мне что ночь, что день. А время не ждет.
– Давай хоть разделим трапезу на прощанье. И вино имеется.
Подумав, Славнозар махнул рукой.
– Хорошо. Коня только приведу.

* * *

Дрова потрескивали в ярком пламени, и отблески костра плясали в трех парах глаз. В голубых глазах скифария, в изумрудных очах принцессы и в черных глазах, что украдкой смотрели на Элиссу.
Она славно держалась сегодня. Оказывается, есть в ней и сила, и мужество. Несмотря на все то, что пришлось узнать о прошлом и настоящем, она оказалась тверда духом и не лишилась рассудка. Это было достойно восхищения, и он восхищался. Тут и самому впору сойти с ума. Лучший, а скорее единственный, друг убит. Сам – в бегах. Королева в грязных лапах заговорщиков, и еще неизвестно, какую судьбу уготовили злодеи Леону. Весь мир словно ополчился против Вэйлорда. Как тут оставаться хладнокровным? Но приходится – ради последней воли друга и короля. Ради Элиссы. Ради королевства.
Элисса показала себя с лучшей стороны. Истинная дочь своего настоящего отца, Горана Эверрета. Тот был силен и непоколебим. Да, жесткости от своего отца Дэсмонда он перенял немало. Но не было в Горане глупости, наивности, чрезмерного добродушия. Вэйлорду не нравилось вспоминать, что Хлодвиг был слишком мягок и наивен. И его гибель стала следствием не только заговора, но и его излишней простоты. С другой стороны, если бы не доброе сердце Хлодвига, они бы не подружились в далеком детстве. И Нэй остался бы простолюдином-кузнецом. И не был бы сейчас рядом с этой девочкой.
Вэйлорд жаждал правосудия. Отомстить за короля. Сохранить жизнь Элиссе. Его волновал и Леон, каким бы поганцем тот ни был. И конечно, Анриетта… Как она там? И какую роль во всем этом играет? Жертвы или преступницы?
А к этим заботам и новая напасть. Грядущая война со Скифарией. Глупо надеяться, что ее удастся избежать. Нет. Высогор Черноозерный не просто конунг, но еще и свирепый воин. Вэйлорд не был в злосчастном восточном походе. Но слышал рассказы тех, кто пережил ледовую битву на Черном озере и позорный плен. Конунг дрался в первых рядах. В него словно вселились все демоны мира, или же он был воплощением самого бога войны Октавиана. И он откажется покарать тех, кто убил его брата и едва не убил сына? Нет. Вэйлорд знал это по себе. С каким наслаждением он прикончил мерзкого Глендауэра.
Нэй отвел взор от девушки. Негоже смотреть на нее и помышлять при этом о кровавой расправе. Он стал глядеть на привязанных неподалеку лошадей. Конь скифария был не из тех, на каких посланники явились в королевство. Видно, тоже отнял у кого-то. А может, и убил хозяина – шибко злой был князь минувшим вечером. Конь знатный. Не у простого крестьянина отобрал. Быть может, у странствующего рыцаря. Хотя попона без затей. Значит, конный солдат. Не стоило расспрашивать при Элиссе. Тогда придется объяснять, откуда взялась неказистая кобыла. А с принцессы на сегодня и так достаточно.
– Хорошее вино у вас, – тихо сказал Славнозар, затыкая пробкой горловину меха.
– Так пей еще. Мне не жалко, – предложил Вэйлорд.
– Там и так мало. К чему лишать вас остатка.
– Тебе неблизкий путь предстоит, князь. Только через три дня к Змиевым лесам подойдешь. А мы уже в Триозерье будем.
– Это ничего. Лишь бы не заплутать.
– Может, останешься?
– Нет, волк. Не могу, сам пойми. Я слово дал. Но ты не кручинься так. Мне бы Змиев вал пересечь, а там можно уже не прятаться от посторонних глаз. Там наши земли. Гостиницы да харчевни меня замедлят.
– Это не даст мне столько времени, сколько нужно, – вздохнул Нэй.
– И сколько же тебе нужно? Как ты вообще собрался в одиночку всех выродков одолеть?
– Не в одиночку. Я же говорил за ужином, есть у меня тайная грамота. В надежном месте припрятана. В ней вся правда о самозванце. Обойду с ней знатные дома, заручусь поддержкой.
– И многие ли тебе протянут руку? Ты же для них чернь возведенная.
– Мне ли не знать. – Вэйлорд сломал хворостину пополам и кинул в огонь. – Да только не обо мне в грамоте речь. К тому же не все лорды мне враги.
– Ну, добро. Удачи тебе… Что ж… пора прощаться? – Князь хлопнул себя по коленям и поднялся. – Авось свидимся еще, если боги будут милостивы.
– Как? – вздохнула принцесса. – Сейчас? Ночью?
– Ночью оно и лучше, ваше высочество. Мне лишние глаза ни к чему.
– Ну, как знаешь, – тоже поднялся Вэйлорд. – Восток там.
– А не врешь? Небось хочешь, чтоб я заблудился? Ой, ну будет тебе, – засмеялся скифарий, – не хмурься. Шучу. Знаю я, где восток. По звездам определять обучен.
– Звездочет, чтоб тебя… Завтра к вечеру или послезавтра к утру выйдешь к реке. Может, к озеру Вистиган, но озеро гораздо севернее. Иди вдоль реки на север, чтобы с паромщиками не связываться. Недалеко от Вистиганского водопада будет мост. Его не охраняют. Пересечешь, и скачи и на юго-восток, через междуречье. Упрешься в другую реку. Дамара неглубокая, тихая, бродов много. Ну а там до Змиевых лесов доберешься.
– Благодарю. – Скифарий направился к коню.
– Постой! – окликнул Вэйлорд.
– Чего?
– Отдай нам седло, князь.
– Седло? Зачем?
– Твой конь крепкий, как я погляжу. А наша кобыла того и гляди отдаст богам душу. С седлом ей двоих нести чуть легче будет. Я заплачу.
– Да к чему мне твои деньги гринвельдские. Свои девать некуда. От торговцев и паромщиков я буду прятаться. А в наших землях другие монеты.
– Золото везде золото.
– Забирай, коли надо. Только дай мне взамен золы из костра.
– Золы? – удивился Нэй. – Зачем тебе зола?
– Пригодится.
Славнозар снял седло и передал его Вэйлорду. Затем, даром что стремян больше не было, легко вскочил на коня. Десница собрал золы в тряпицу и отдал узелок скифарию.
– Спасибо, князь, за подарок. Доброго пути.
– Здравствовать тебе желаю долгие лета, волчий князь! Здравствовать тебе желаю долгие лета, царевна!
– Прощайте, милый князь. Пусть боги хранят вас и смягчат душу вашего отца, и да не возжелает он напрасной крови, и да не захватит над ним власть слепой гнев!
– На небе боги, а на земле слава и честь! Удачи вам полную чашу!
И конь унес скифария в ночную мглу.
Элисса, положив голову на колени, вновь стала смотреть на огонь.
– Зачем тебе седло? – тихо спросила она.
– Нам без него и вправду будет тяжко. А еще… конь у скифария, конечно, крепкий, но без седла отдыхать ему придется чаще. Да и князь себе отсидит кое-что… Не сильно это его задержит, но все же.
– А ты коварный, Нэй.
Элисса принялась ворошить костер веткой. Обеспокоенные угли отзывались снопами искр.
– Войну седло не остановит. Но каждый час отсрочки дорог.
Вэйлорд протыка́л костяным крисом в ремнях седла новые дырки: кобыла была мельче коня. Помолчав немного, принцесса посмотрела на черного лорда.
– Ты правда считаешь, что я дура?
Вэйлорд оставил свое занятие. Стало стыдно за бранные слова.
– Простите, ваше высочество. Выпалил в гневе.
– Может, в гневе люди более честны? Ведь гнев заставляет говорить самые потаенные глубины души.
– У каждого из нас есть темная сторона. И иногда говорит она.
– Так я дура, Нэй?
В голосе принцессы не было обиды или упрека. Она, словно маленькое дитя, желала утолить любопытство. Вэйлорд тяжело вздохнул.
– Конечно же нет, Элисса.
– Ты так говоришь, потому что я принцесса и имею над тобой власть?
– Вовсе нет, Элисса, ты очень мудрая. И ты очень смелая. Я не ожидал, что сегодня…
– Я трусиха, Нэй. Я ужасная трусиха. И вела я себя так, потому что до ужаса боялась. Я испугалась правды, которую узнала сегодня. Испугалась, что князь убьет тебя. Испугалась, что ты убьешь его. Сейчас вот боюсь темноты. Оттого и смотрю на огонь.
– Ты на меня смотришь, – улыбнулся Вэйлорд.
– Да, Нэй. На тебя. А знаешь почему? – Голос ее дрогнул. – Потому что я и тебя боюсь…
– Но с чего бы?! – изумился Нэйрос.
– Вы оба были как звери, когда дрались. Ты кричал на меня. И в глазах твоих горела злоба. И я смотрю на тебя, чтобы найти доброго человека, который никогда не причинит мне зла.
– Именно на него ты и смотришь, Элисса. Я никогда не причиню тебе зла. Просто гнев взял верх. Ты встряла в схватку, пыталась помешать мне… Это было безрассудно и опасно. Скифарий мог убить меня, убить тебя…
– Нэй, если все, что ты рассказал мне, – правда, значит, я все потеряла. Все, кроме тебя. И я испугалась, что потеряю и тебя…
На ее щеках засверкали слезы. Волчье сердце сжалось.
– Моя принцесса. Я никогда не причиню тебе зла.
Элисса вскочила и кинулась к Вэйлорду, крепко обхватила руками за шею и прижалась щекой к виску, вконец разрыдавшись.
– Мой волк, не бросай меня! Я пропаду, слышишь?!
– Как я могу бросить тебя, девочка? – прохрипел он. – Ведь и я все потерял. Все, кроме тебя.
– Ты ведь хороший?!
– Я хороший, Элисса. Но только не для тех, кто заставил тебя плакать.

Глава 15
Желтая кровь и врачебная клятва

Пепельная гора, болезненным нарывом торчащая из безобразного тела острова, постоянно чадила. Даже в полдень небеса были темно-серыми. По крутым черным склонам огненными змеями ползли реки лавы, бросающие зловещие отсветы на камни и дым, давая представление о том, как может выглядеть преисподняя. Не было возле Пепельной горы ни светлого дня, ни темной ночи.
Над огромной долиной, поросшей корабельными соснами, копоти было меньше, но и здесь небо казалось пасмурным. Принц Горан выбрал это место для решающей схватки не случайно. Здесь враг не мог использовать мамонтов, которым помешали бы частые деревья.
Горан долго вынашивал хитроумный замысел, чтобы вынудить колдунов принять бой не на лугах Мамонтова острова, а в лесистой долине. Но едва ли он ведал, что, кроме боевых мамонтов, у врага есть кое-что похуже.
Огонь. Казалось, колдуны укротили его, словно живое существо. Огонь струился меж деревьев, вспыхивающих гигантскими факелами. Огонь обволакивал камни и гудел, пожирая растения и людей. Латы мгновенно накалялись, и люди жарились в них заживо. Вопли ужаса и боли тонули в беспощадном пламени, которое, как сорвавшийся с гор селевой поток, мчалось все дальше.
Колдуны пожертвовали драгоценными соснами, но погубили армию Горана Эверрета. Без мамонтов и без помощи Странствующего королевства, которое тогда отчего-то так и не приблизилось, несмотря на смену течения, от поражения колдуны смогли спастись лишь огнем. И огонь пожирал гринвельдских воинов, словно сухостой.
Воздух заполнился запахом горелой плоти. А потом занялись огнем кусты черного карданта. Едкий дым обволакивал то, что не объял огонь. И этот дым усыплял… Он видел колдуна верхом на мамонте. Колдун взмахивал костлявой длиннопалой рукой, и вспыхивало облако огня…
Он открыл глаза, упершись взглядом в потолок. Грудь ходила ходуном. Этот сон уже давно не беспокоил Олвина. Но теперь он вернулся. Вестник посмотрел на тусклую лучину. Почти догорела. Олвин поднялся, потер ладонью лицо. Взял со стола кубок и допил ивовую воду.
Снаружи какой-то шум. С чего бы?
Тоот открыл входную дверь с закругленными углами и вышел из обвитой толстыми корнями «норы». В ложбине меж обжитых холмов суетились люди. Мужчины покрепче тащили пару молодых зубров. Четыре женщины несли на толстой ветке тушу оленя. Конопатый крепыш шел с кабанчиком на плече. Еще несколько женщин – со связками перепелов и куропаток. Похоже, охота лесного короля Роберта вышла на редкость удачной. Однако вся прочая разбойничья братия торопилась к южному оврагу.
Мимо пробежал Арчер.
– Шон! – окликнул Олвин. – Куда все бегут? Случилось что?
– Беда, – ответил тот, не останавливаясь. – Роберт ранен!
Олвин кинулся следом. Ветки хрустели под ногами бежавших. На дне длинного оврага стояло человек двадцать. Олвин протиснулся в середину. Там на носилках из пары веток и звериной шкуры лежал лицом вниз лесной король. Весь в окровавленной одежде.
– Мы вам тут бродячие лицедеи, что ли?! Заняться нечем?! – орал Лысая Гора, чье лицо тоже было в крови.
– Что случилось-то? – спросил, тяжело дыша, Шон Арчер.
– Эловепрь. – Лысая Гора провел тыльной стороной кисти по лбу. – Откуда ни возьмись.
Олвин склонился над лесным королем. Тот хрипло дышал, кусая кулак. В нижней части спины и на бедре зияли глубокие раны.
– Проклятье, почему вы остановились?! – закричал Олвин.
– Не ори, вестник! – нахмурился Лысая Гора.
– Это я им сказал… – простонал Роберт. – Они меня так растрясли второпях, я аж обмочился. Попросил передышку…
– Тринадцатый, какая передышка! И где вы откопали элорийского вепря?! Они далеко в восточных болотах живут!
– А то мы не знаем! – поморщился Гора. – Вот, принесла его нелегкая в Змиевы леса.
Олвин приподнял рваную одежду и надавил на край раны.
– М-мать твою, Тоот! – взревел Роберт. – Ты что творишь?!
– Тише, больше не буду.
Олвин тяжело вздохнул.
– Кровь желтая… У болотного вепря клыки непростые, ядовитые… А где сам вепрь?
– А на кой он нам? – развел руками Карл. – Мясо эловепря дурное.
– Нужна его кровь! Срочно!
Мгновение Карл смотрел на вестника, затем ткнул кулаком кого-то рядом.
– Ты и Свистун! Место помните?!
– Да, Карл…
– Бегом туда!.. Да стойте же, болваны! Мехи прихватите, чтоб крови набрать!
– Его уже зверье растащило, поди… – простонал Роберт.
– На смердящий труп эловепря даже волк в голодную зиму не позарится, – сказал Тоот. – Как давно он тебя распорол?
– Вчера вечером…
– Плохо дело.
– Ты меня обрадовал, зеленый брат, – усмехнулся сквозь боль Роберт.
– Помолчи пока. Силы береги.
– Зачем? Богам морды набить при встрече?
– Я постараюсь вашу встречу отсрочить. Так, Карл…
– Чего еще?
– Там оленя тащили. Он с рогами?
– Нет. Молодняк совсем. А что?
– Нужны оленьи рога.
– У меня в «норе» на стенке торчат, – подал голос кто-то из толпы. – Я на них одежку вешаю.
– Не то. Свежие нужны. Настойку надо сделать.
– Настойку из оленьих рогов? – снова усмехнулся Роберт. – Дурак ты, вестник. У меня зад распорот, а не перед обвис.
– Помолчи, говорю. Настойка не только для телесных утех полезна. Она кровь обновляет. А тебе сейчас это и нужно. Шон!
– Да, Олвин?
– Беги в поселок. Пусть вскипятят воду. Много воды. Еще пусть нагреют самое крепкое вино, что есть. Еще нужны самые тонкие и острые ножи. Их надобно прокалить на огне. Три или четыре.
– Хорошо…
– Постой. Добудь белены и череды.
– Этого у баб наших в достатке…
– А знахарки есть?
– Ну, – развел руками Арчер, – роды принять могут.
– Роберт, к великому сожалению, не на сносях. Ладно. Поторопись. Да!
– Что еще?
– Посуду пусть дадут, какую не жалко. Для мочи Роберта.
Шон кивнул и, не задавая лишних вопросов, бросился вверх по склону.
– Моча моя тебе на кой ляд? – фыркнул раненый. – На память? Для потомков?
– Пить ее будешь.
– Чего?!
– Заткнись же. Так, Карл, парни, берем и тащим.
Желающих нести вожака лесных разбойников оказалось больше чем нужно. Но суеты не возникло. Восьмеро, среди них Олвин, взялись за носилки.
– Больно, изверги! – закричал Роберт. – Я не отлежался еще!
– Цыц! – прикрикнул Тоот. – Больно ему, видите ли. Это я тебя еще лечить не начал. Вот тогда будет больно.

* * *

Олвин знал, что разбойничье братство любит Роберта, недаром его прозвали лесным королем. Никто не высказывал ни малейших сомнений, кто вожак. Хотя был он весьма молод и среди разбойников имелись люди поопытнее, все смотрели на него как на старшего брата или даже отца, а кто-то и как на подарок богов за все те несчастья, что привели их в лес. Роберт успевал уделить внимание каждому. Выслушивал истории стариков, стенания женщин, похабные россказни мужчин, трогательное лепетание детей. Делил пищу со всеми, жил скромно, мог отдать свои сапоги тому, у кого они прохудились. И не потому, что тот попросил, а просто увидев, что отвалилась подошва. Он не пил лишнего, не сквернословил при женщинах и детях.
Роберт установил такой уклад, при котором никто не был обделен кровом, пищей, теплом, одеждой и вниманием. Кто-то, правда, роптал, что все богатства, добытые лихими делами, шли в общий сундук. Зато каждый был уверен: случись у тебя истинная нужда в монетах, ты их непременно получишь. Роберт говорил, что в тот день, когда кто-то из них накопит больше, чем другие, все они потерпят поражение.
Поговаривали, что даже вожди диких племен Змиевых лесов относились к Роберту с почтением и что лесным королем его прозвали именно они. Но сам Роберт не особо обольщался на их счет и всегда был настороже, держась от этих племен подальше.
За то недолгое время, что Олвин провел в лесном братстве (или, как он его называл, братстве из кустов), он уже и сам проникся уважением к Роберту. Тоот ничуть не жалел, что, спасаясь бегством, пришел, несмотря на дурную славу, к лесным разбойникам.
Но, даже зная о всеобщей любви к вожаку, Олвин не предполагал, в какую скорбь повергнет лесных братьев и сестер известие о тяжелой ране, грозящей Роберту скорой смертью. У суровых мужчин глаза были влажными. Детвора притихла. Женщины рыдали. Люди выглядели так, будто стотысячная армия всех лордов королевства окружила лагерь и путей к отступлению нет.
Олвину стало страшно: смерть Роберта не станет смертью одного человека. Человека благородного не по происхождению, но помыслами и деяниями своими. Человека, знакомого с законами чести больше, чем иной гринвельдский рыцарь. Его смерть станет гибелью для всего этого странного, немного наивного, любящего всех униженных и угнетенных братства. Для них это будет конец света. Они настолько боготворили своего короля, что не мыслили себе жизни без него. Просто не смотрели вперед, в будущее. Роберт будет всегда, как небо над головой и земная твердь под ногами.
Неужели Роберт всего этого не понимал? Неужели не понимал, как это опасно? Он не подготовил достойного преемника. Да, Красавчик Флориан, Шон Арчер Покойник и Карл Лысая Гора, его ближайшие соратники, пользовались в братстве уважением. Но рядом с Робертом они меркли. Смотрели на него, как маленькие дочки смотрят на сильного и доброго отца. Неужели, опьяненный славой, он позабыл, что смертен? Неужели не понимал, что его смерть затронет куда больше сердец, нежели смерть кого бы то ни было на земле? Ну, умрет король Гринвельда. Погорюют люди немного. Напьются. Да и будут жить дальше. Ну, умрет добрый лорд, крестьяне попечалятся, а потом заживут как прежде. Заживут жизнью, какой люди жили столетиями до того. Но лесным братьям Роберт дал совсем другую жизнь. Жизнь, где молятся не столько богам, сколько всеобщей справедливости. Где копят не деньги, а знания и добрые дела. Где лес и его дары должны быть общими, а не принадлежать одному лорду. Как воздух, которым все дышат, небо, под которым все ходят, и сама Чаша Первобога, приютившая все живое в этом мире. Роберт показал, что может быть общей радость. И должна быть общей беда. И тогда беда отступает. А смерть Роберта уничтожит всех… Он должен был это понимать. Он был в ответе за людей, которых научил жить по-другому…
…Лесной король лежал на столе лицом вниз и мычал от боли, закусив кожаный ремень. Раны обложили чистыми тряпками, пропитанными вскипяченным вином. Это было больно. Олвин делал глубокие надрезы и выдавливал порченую желтую кровь. И это было невыносимо больно. Руки и ноги раненого были накрепко привязаны к столу. Выдавив еще немного желтой крови, Олвин разогнулся.
– Лей, – кивнул он Красавчику Флориану, который держал в руках котелок с горячим вином.
Тот плеснул немного в каждый из разрезов, и лесной король замычал сильнее.
– Шон, дай ему еще отвара от боли. Но не больше двух глотков.
Арчер вынул ремень изо рта Роберта.
– Вестник! – взревел тот. – Клянусь, когда я излечусь, то прибью тебя, живодер проклятый!
– Делай что хочешь, только излечись, – проворчал Олвин, вытирая лицо. – Думаешь, мне в удовольствие копаться в твоей плоти и нюхать зловонные ветры, которые ты мне в лицо пускаешь?
– Отвар чертовски слабит, – усмехнулся Арчер.
– Я уже заметил, – буркнул Тоот. – Все, суй ремень обратно.
И Олвин продолжил. Он давил гнилую кровь, Флориан следил, чтобы вино не остывало, подливал его в раны, менял тряпки.
Через какое-то время вестник тряхнул головой и, вытирая предплечьем потный лоб, выругался.
– Что? Что такое? – встревожился Карл.
– Неужто не видишь. Сколько ни давлю, красной крови все нет.
– Это плохо?
– Это очень плохо, мой кудрявый друг.
Роберт выплюнул ремень.
– Послушай… Говори как есть… честно… ты знаешь, что делать?
– Боевых вестников учат лечить свои раны и раны ближних. Но всему есть предел, Робб. Я не целитель. С такой сложной раной я не справлюсь.
– А как же кровь эловепря, оленьи рога и прочее?! – закричал Карл.
– И где они? Здесь?
– Нет, но…
– Послушайте, особые сильные снадобья тем более сильны, чем более верно их приготовить. Я знаю главные составляющие. Но важна точность долей. Особенно сейчас, когда ясно, что рана тяжелее, чем я думал.
– Так что нам делать-то?! – не выдержал Лысая Гора.
– Среди лесного братства целителей тоже нет. Но я точно знаю, что в лагере есть человек, который может справиться.
– И кто же это? – выдохнул Арчер.
– Деранс Ментан.
– Вестник… – обомлел Карл, – ты в своем уме?
– Вполне. Ты знаешь, как иначе спасти вашего короля? Робб! Роберт, ты слышишь меня?
– Да… Слышу…
– Ты хоть понимаешь, что станет с твоими людьми, если ты умрешь?
– Ничего с ними не будет… Карл займет мое место.
– Карл? – Олвин смерил великана взглядом, полным сомнений. – Послушай, Роберт, я ничего не имею против этого достойного мужа и не спорю с твоим выбором, но он не заменит общине живого бога.
– Какого еще бога… – фыркнул раненый.
– Ты болван или подлец, если оставляешь этих людей на произвол судьбы. Ты в ответе за них, а не только за свою жалкую жизнь, тупица!
– Полегче, ты! – взревел Лысая Гора. – А может, ты сам метишь на место вожака? Оттого и хочешь, чтобы твой клир добил Роберта?! Чтоб подозрения от себя отвести.
– Сейчас самое время петушиться, да, Карл? Мне нужно место вожака не больше, чем твоей голове цирюльник.
– Прекратите вы… – простонал Роберт. – Я еще живой, мать вашу…
– Но ты умрешь, если будешь его слушать! – пробасил Карл.
– И он умрет еще верней, если не послушает моего совета. Деранс Ментан – единственная надежда.
– Нет!!!
Лысая Гора схватил вестника за грудки.
– Это решать не тебе, а Роберту, пока еще лихорадка не забрала его рассудок, – невозмутимо произнес Тоот в лицо Карлу. – Итак, Роберт?
Лесной король некоторое время молчал. Уже заподозрили, будто он потерял сознание. Но все же Роберт откликнулся.
– Олвин, ты уверен, что он справится?
– Робб, самые искусные лекари – это клиры. Особенно клиры ордена вестников. Он обучен. Он клир девятого пера. Если бы он не доказал свои знания конклаву, то не получил бы и седьмого.
– Я понял тебя, брат… Карл… Веди клира…
– Что?! Роберт, не делай этого!
– Карл, дружище… Я, наверное, тихо говорю, да?.. Может, это оттого, что я скоро подохну?!
Бросив на Олвина недобрый взгляд, Гора повиновался.
– Карл, постой, – окликнул вестник.
– Чего тебе?
– Клир не должен знать, куда и зачем ты его ведешь. Постарайся, чтобы по пути он не узнал, что Роберт ранен.
– Ясно, ясно, – отозвался здоровяк и вышел.

* * *

Клир-хранитель боялся. Все эти дни Деранс Ментан боялся того часа, когда книги и свитки закончатся и надобность в нем отпадет. Листов оставалось совсем немного, и клир старался переводить как можно медленнее, кляня себя за то, что так спешил вначале. Но когда являлись недовольные его медлительностью разбойники, он тоже боялся. Боялся побоев и смерти. Но ведь они убьют его в любом случае. Конечно убьют. Разве дрогнула рука вестника-предателя, когда он убивал великого магистра?
И вот на пороге лысый здоровяк, с ним еще двое, один постоянно кашляет. Не говоря ни слова, они натянули клиру на голову мешок. В который раз… И вытолкали за дверь.
Неужели все? Неужели жизнь, со всеми бедами и радостями, с успехами и устремлениями, сейчас закончится? Но ведь осталось еще два листа! Они бы продлили его жизнь еще на день! Еще один рассвет… Да, он не видит ни рассветов, ни закатов… Но он чувствует. Он живет!
Куда его завели? Сквозь мешок не было видно ничего. Вспомнился тот, первый мешок, который мнимые хантеры сняли с Олвина Тоота, а затем натянули на него. Мешок был хитрый. Через одну сторону можно было видеть, в отверстия между нитями. И беглый вестник видел. А с другой стороны была плотная подкладка. И через нее клир ничего не видел. Досадное воспоминание. Клир в очередной раз пожалел, что поверил разбойникам.
Мешок наконец сняли, и – снова полумрак какого-то небольшого помещения без окон. Нет солнца и неба. Только враждебные лица тюремщиков. И Олвин Тоот…
– Как твоя работа, клир? – спросил вестник.
– Еще… Еще немного осталось, – тихо ответил Деранс, глядя исподлобья.
Они теряют терпение? Хотят избавиться от него, не дождавшись, когда закончит?
– Ленив ты стал, как я погляжу. Видимо, решил, что с последним росчерком пера лишишься жизни?
– А разве не так?..
– А почему обязательно так, клир? – усмехнулся Олвин. – Твоя жизнь зависит от тебя, а не от нас.
– Как это?.. Я же ваш пленник.
– Вне всяких сомнений. И мы можем убить тебя завтра. Или сейчас. Или через месяц. Или уморить голодом. Или запытать до смерти. Все так, хранитель. Но ты можешь заработать свободу.
– Свободу?..
Клир вздрогнул. Нельзя было давать себе ложную надежду, но так хотелось…
– Помнишь ли ты, клир девятого пера, чему тебя учили? Все то, благодаря чему получил высокий сан?
– Девятое перо – вовсе не высокий сан…
– Но самый высокий в цитадели, – перебил вестник. – Ты не ответил на вопрос.
– Я всю жизнь служил ордену. Я все помню.
– Значит, помнишь и врачебное ремесло, коему вас долго и тщательно обучают?
– Конечно помню. Мне приходилось постоянно лечить этих болванов из наемной стражи. То срамную болезнь подцепят от деревенских шлюх, то поносом изойдут, ведь жрут что попало. Лечил я этих недоумков, а что проку?
– Понимаю, клир. Был бы прок, не оказался бы ты здесь. Успешно лечил?
– В основном. Но некоторые болезни подвластны лишь богам.
– Конечно. Но уповать на одних лишь богов нельзя. Иначе зачем они даровали нам руки, ноги и способность мыслить и действовать?
– Чего вы от меня хотите?
– Помнишь ли ты клятву, которую произносит всякий, кто берется за врачебное ремесло?
– Помню. Без клятвы нельзя лечить никого, кроме самого себя и неразумных зверей.
– Так произнеси ее! – велел Олвин, скрестив руки на груди.
– Но зачем?..
– Может, ты за свой сан золотом заплатил и клятвы не знаешь?
– Знаю и помню!
– Так говори!
Пленник недоуменно осмотрелся. Лысый верзила водил по бороде здоровенным ножом. Другие двое смотрели так, будто только и ждут команды разорвать клира на части.
– Я, Деранс Ментан, сын Ормунда, клянусь Инварином и первой целительницей и сестрой его Арпелией, да снизойдет из ее рук милосердие каждому. Клянусь остальными богами и не устрашусь произнести эту клятву перед всевидящими очами отца их великого. Беря их в свидетели своей клятвы, обязуюсь каждый раз, когда призовут меня исполнить ремесло врачебное, делать это в соответствии со словами моей клятвы. Клянусь исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство, подкрепленное печатью с пожертвованной мною кровью из тела моего: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому. Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного зелья и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного средства. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я ни в коем случае не буду делать в лечении того, чему еще не обучен, но обязуюсь призвать обученного собрата своего в помощь нуждающемуся. В какой бы дом я ни вошел по призыву исполнения врачебного ремесла, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, господами и слугами. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому. И пусть боги знают мою клятву         .
Олвин Тоот слушал внимательно, словно экзаменовал пленника.
– Ты знаешь клятву превосходно. И я молю богов, чтобы столь же превосходно ты знал врачебное дело. Сейчас я скажу тебе, как ты можешь спасти свою жизнь. Ты слушаешь меня, клир девятого пера?
– Д-да…
Ментан часто закивал и облизал пересохшие губы.
– Лесной король Роберт тяжело ранен. Я призываю тебя последовать клятве, которую ты скрепил кровавой печатью и в свидетели которой призвал всех богов с их отцом.
По спине клира потек холодный пот. Беглый вестник прекрасно знал, что клир не может нарушить клятву. А если бы и не клятва, не страх перед богами, есть страх перед разбойниками. Откажешь, и они немедленно покончат с тобой, причем, судя по лицам, сделают это с большой охотой.
– Что за рана? – выдохнул пленник.
– Низ спины, половина зада, бедро. Его искромсал эловепрь. Не знаю уж, откуда болотная тварь в этих краях.
– О боги, эловепрь?!
– Да. Но я знаю, что для клира девятого пера это не трудность.
– Все зависит от сроков!..
– Вчера. Вчера вечером. Сутки еще не прошли.
– О боги…
– Слушай меня внимательно, клир. – Олвин приблизился к лицу пленника и перешел на зловещий шепот. – Если ты спасешь Роберта, клянусь всеми богами и отцом их великим, я освобожу тебя. Ты отправишься в цитадель живой и невредимый. Но если Роберт умрет, умрешь и ты…
– Но почти сутки!
– Умрет он, умрешь и ты.
– Но что, если я не смогу?!
– Умрешь… – продолжал шипеть Олвин.
– Да, но!..
– Без «но». Умрет он, умрешь и ты.
– Я же не всесилен!
– Так призови на помощь богов, – пробасил Карл Лысая Гора.
Деранс принялся судорожно вспоминать, что ему нужно делать.
– Где… Г-где вепрь! Нужна его кровь!
– За ней послали, – ответил Тоот.
– Послали?! – взвизгнул клир. – Так ее нет?! О боги!
Он хлопнул себя ладонями по голове. Олвин схватил его за грудки и несколько раз встряхнул.
– А ну соберись! – рявкнул вестник. – Ну же! Закрой глаза!
Клир послушно зажмурился.
– Теперь глубокий вдох… и выдох… Во-от та-ак. Вспомни, чему тебя учили. Все, что нужно, чтобы спасти жизнь Роберта. Все, что нужно, чтобы спасти свою жизнь.

* * *

Олвин прекрасно понимал, что на кону не только жизнь вожака разбойников и Деранса Ментана. Если Роберт умрет, опальному вестнику едва ли удастся убедить братство в том, что не он в ней виноват. Быть может, Шон Арчер ему поверит. Быть может, Галиган Болтун и Крошка Четт. Но что они против Карла Горы и всех прочих, которые, обезумев от потери, возжаждут расправы, даже если виновного в такой смерти не может быть вообще!
К вечеру лесному королю стало хуже. Начался сильный жар, и Роберт стал бредить. Удивительно было, что он оставался в ясном сознании до того. Видно, боги даровали ему крепкое здоровье. Но насколько его хватит?
Клир преодолел смятение на удивление быстро. Стоило ему взглянуть на раны, сработала выучка. Ментан стал выкрикивать тюремщикам названия необходимых трав, ягод, орехов. Попросил ступу и пестик. Еще раз осмотрев рану, потребовал опарышей. К счастью, оказался в лагере заядлый рыбак, который нарочно выводил личинок. Откормленные, выращенные в чистоте, они были лакомой приманкой для рыбы, но пришлись весьма кстати и для лечения лесного короля.
Первым отваром Ментан отправил раненого в глубокий сон; жар спал. Вторым он промыл раны и запустил в них горсти копошащихся личинок. Оставив их на какое-то время, он нещадно вымыл опарышей из ран кипяченым вином. К всеобщему изумлению, вместо желтой жижи из ран пошла красная кровь. Использованных опарышей клир велел собрать всех до единого и не мешкая сжечь. Когда на улице стемнело, вернулись гонцы, посланные за рогами оленя и кровью эловепря. К счастью, не с пустыми руками. Кровь вепря успела загустеть, и клир стал разбавлять ее особой настойкой, которую предусмотрительно приготовил заранее.
Было глубоко за полночь, когда он приготовил два снадобья на крови эловепря, в которые подмешивал невесть что, включая толченые панты и мочу Роберта. Одно снадобье велел убрать в темное и прохладное место. Оно должно было настояться. Второе налил в чашу и, разбудив раненого, заставил выпить. Роберт был в бреду и едва ли понимал, что происходит. Может, и хорошо. Мало кто в здравом уме смог бы проглотить отвратительно пахнувшее зелье без остатка. Опустошив чашу, лесной король сразу уснул.
Долгие часы терпеливо наблюдавший за клиром здоровяк Лысая Гора навис над ним всей своей громадой и тихо, но с угрозой спросил:
– Ну что? Он будет жить?
Пленник то пугливо смотрел на великана, то с надеждой – на Олвина.
– Я не могу пока ответить, – молвил Деранс, собравшись с духом.
– А когда сможешь, поимей тебя тринадцатый?! – рявкнул Карл.
– Надо дождаться рассвета. Если после восхода солнца больной перестанет бредить и жар спадет, значит дело идет на поправку. Если же у него будет лихорадка, бред и… – Он снова бросил умоляющий взгляд на Олвина. – В общем… Надеюсь… он проснется и попросит воды… И горшок…
– Изо всех сил молись, клир, – прорычал Карл и, смерив взглядом Олвина, вышел.

Глава 16
Камень, несущий печать смерти, и гнев невиданного зверя

Роскошный пир ждал вернувшихся с поистине царской добычей охотников. Весть об удаче, похоже, давно опередила караван, освободившийся от свирепой ноши еще в Гибре. Загородную резиденцию императора Шерегеша наводнили знатные гости, их слуги и рабы. На крыше раскладывали все мыслимые и немыслимые яства. Ожидающие пира вельможи прохаживались в тени здания и виноградников, занимая время светской болтовней, и за ними неотступно следовали рабы с опахалами.
Леону не терпелось вернуться в столицу империи. Разместившись в гостевых покоях загородной резиденции, он наконец смог помыться как следует и переодеться. Делал он это все, однако, торопливо. Все помыслы его были о том, что где-то поблизости Инара. Конечно, Леон не мог броситься к ней с объятиями и поцелуями. Даже посмотреть на нее он бы не мог, когда вокруг столько придворных сплетников. Но спешил увидеть свою наложницу Шатису. И вовсе не потому, что истосковался по ее бархатистой светло-бронзовой коже и молодому умелому телу. Он хотел поскорее расспросить ее об Инаре.
Однако, протискиваясь в толчее гостей и ловя на себе любопытные взгляды, покоритель тиранодракона не находил карих глаз возлюбленной. Поначалу воодушевленный, Леон все больше мрачнел, и когда стольники зазвонили в колокольчики, он уже был мрачнее мрачного.
Сев за трапезный стол, он равнодушно взирал на еду, хотя еще недавно желал вкусить изысканной пищи. Но сейчас все его мысли витали где-то далеко от пиршественного стола. Он пропустил мимо ушей слова Кристана Брекенриджа, который забеспокоился, выдержит ли крыша резиденции столько народа.
Леона даже не опечалило появление баронского сынка Уильяма Мортигорна. Кожа Билли стала смуглее, а глаза как всегда блестели, словно в них отражались золотые монеты.
– Приветствую, друзья мои! – радостно говорил Мортигорн. – Пока вы прохлаждались на увеселительной прогулке, я даром времени не терял! Отец мой, да и твой, Леон, тоже, будут мною довольны. Я заключил несколько весьма успешных сделок. Скоро Гринвельд получит много яшмы, соли, слоновой кости, пурпурных красителей по гораздо более выгодным ценам, нежели раньше. Мы теперь не будем пользоваться услугами перекупщиков. Надо только, чтобы его величество предоставил моему отцу во владение три или четыре добрые галеры.
– Это ты называешь выгодой? – усмехнулся сир Нордвуд. – И во сколько обойдется королевской казне желание рода Мортигорнов иметь собственный флот?
– Глупец ты, и в торговле не смыслишь. Впрочем, что взять с рыцаря.
Билли вел себя на удивление заносчиво. Похоже, он искренне гордился собой.
– Был бы ты, что ли, поосторожнее в словах, жирдяй, – нахмурился Харольд. – Иначе как бы твое холеное личико не украсили синяки.
Мортигорн лишь небрежно отмахнулся.
– Послушай, Леон. Напиши отцу, что я могу закупать товары напрямую. И что мне нужны лишь корабли. Сейчас, конечно, придется раскошелиться. Зато потом расходы окупятся сторицей. Слышишь, Леон?
– Слышу, слышу, – равнодушно отозвался принц, украдкой глядя в сторону императора.
Наложниц и жен рядом не было. Значит, Инару ему сейчас не увидеть.
– Ты напишешь отцу?
– Я подумаю…
– Да что тут думать? – взвизгнул Уильям. – Я ведь во благо Гринвельда стараюсь!
– Не сомневаюсь…
Как и наследник гринвельдского престола, Брекенридж к еде не притронулся. Среди музыки, чавканья, лязга приборов и гортанных голосов чужого языка Кристану было не по себе. Он вспоминал бедолагу, которого съел пеший дракон. Вспоминал двух повешенных. Вспоминал казнь на арене Гибры. А еще он думал о своей очаровательной Никки.

* * *

Закат окрасил небо в багрянец. Прохлада украдкой проникла в жаркую страну. Только упав на постель как есть, не раздеваясь, Леон наконец понял, насколько устал. Глаза закрывались сами собой. Он лежал, повернув голову в сторону окна, и постепенно проваливался в сон. Сегодня он так и не увидел ее. Но он уже во дворце. Инара где-то рядом… Быть может, во сне он ее увидит… Сны открывают двери в миры, которые недосягаемы наяву. Там можно то, чего здесь нельзя. Там можно прикоснуться к ней…
Внезапно Леон распахнул глаза. Сон будто смыло ведром холодной воды. Он поднялся. Что, если Инара будет ждать его сегодня там, на террасе? Она ведь знает, что ее молодой лев вернулся. Не может не знать.
Леон мерил шагами покои, пока солнце не зашло окончательно и не зажглись звезды. Это ведь их с Инарой время. И их звезды. Ноги сами подняли его на верхнюю площадку башни, где все так же стояло чучело лучника.
Однако ночь эта наступила и звезды эти зажглись, похоже, для одного Леона. Инара не вышла на террасу. И в ее окнах было темно. Не горели свечи и не развевались в тусклом свете белые занавеси. Принц вглядывался в эти окна до рези в глазах. Желание прокричать ее имя сводило с ума. Когда наступил рассвет, из покрасневших глаз потекли слезы. Он так и не увидел Инару…

* * *

Сир Харольд Нордвуд сидел на скамейке, в тени матерчатого навеса, около пальмы, под которой они полюбили упражняться. Раскидистая пальмовая крона скрывала сражавшихся гринвельдцев от дворцовых окон и от стражников на стене.
Рыцарь был один. Он угрюмо чертил острием учебного биргана по красному гравию. Понятно было, отчего не пришел Уильям Мортигорн. Наверняка обхаживал местных купцов. Понятно было, почему нет Кристана Брекенриджа. Он с наложницей Никки, чьи ладони еще не зажили. Но вот где Леон? Он приходил на упражнения вовремя и всегда злился, если кто-то опоздает. Минул уже второй час, а его высочества все нет. Велико было искушение пойти в его покои и выяснить. Но Леон очень не любил, когда к нему являлись без спроса. Быть может, он наверстывал все то время, что был лишен ласк Шатисы? Быть может, они сейчас, изможденные, нежились в постели?
Краем глаза Харольд заметил, что кто-то приближается. Фатис Кергелен. Под мышкой опять какая-то книга. В руках большая плетеная корзина, из которой торчит бутыль в оплетке.
– Доброго вам утра, господин, – сладко по обыкновению улыбнулся евнух. Он уселся на скамейку рядом, поставив между собой и гринвельдцем корзину. – Здесь легкое вино. Инжир и сладкий виноград без косточек. А на дне очищенный фундук. Угощайтесь.
– Благодарю, – задумчиво кивнул Нордвуд, однако к угощению не притронулся.
– Отчего вы сегодня в гордом одиночестве?
– Сам гадаю.
Харольд был не в духе, и евнух заметил это. Решив не беспокоить рыцаря далее, он раскрыл книгу и взялся за чтение.
– Что читаешь? – спросил через некоторое время рыцарь, взяв все же из корзины один инжирный плод.
– Старинный эпос о юном пастухе.
– Разве может быть эпос о пастухе? – фыркнул Харольд.
– Это история о человеке, мой господин. А человек может быть кем угодно. Пастухом, рабом, царем или воином. Важны не чины человека или его происхождение, но дороги, которыми он ступает. Чувства, что его окрыляют или тяготят.
– И что же тяготит этого пастуха?
– Лев распугал стадо овец. Юноша смог прогнать льва…
– Прогнать льва? – усмехнулся Нордвуд. – Ну-ну.
– Знаете, мой господин, не так давно я видел, как один юноша поверг тиранодракона. А лев по сравнению с этим чудищем лишь большой кот, которого тиранодракон без труда съест на закуску.
– Ладно. И что там дальше? Дорога судьбы повела его искать овец?
– Совершенно верно. Бродил он долго и наткнулся на сказочную рощу посреди пустынных, иссушенных земель. Роща благоухала, ее растения сияли изумрудом и золотом. И посреди всего этого великолепия он увидел розу. Самую прекрасную розу в мире. Он долго созерцал ее с восхищением. И, не совладав с соблазном, решил ее сорвать. Но розу окружали шипы густого куста. Пастух изранил руку, но до цветка так и не дотянулся. С досады он стал бить посохом по кусту, желая освободить себе путь к цветку.
– И что же?
– Неосторожным движением он погубил розу. Но не заметил и продолжал бить. И над ним сгущались тучи. Ибо сад принадлежал богине Миразмии.
– Миразмии? – поднял брови Нордвуд.
– Совершенно верно. В вашей стране, если не ошибаюсь, эту богиню зовут Мией.
– Ага. Ну и в чем посыл сей книги?
– Его каждый читатель должен отыскать сам, мой господин. Золото ведь не валяется у нас под ногами. Мы ищем золотую жилу, а отыскав, усердным трудом добываем драгоценный металл. Так и с книгами. Смысл таится где-то между бесчисленных строк. И нужно потрудиться, дабы его отыскать. Но думается мне, что смысл может заключаться в следующем: не следует зариться на то, что принадлежит сильным мира сего. Быть может, так, а быть может, совсем иначе.
– Ну а чем закончилось-то?
– Если вы заметили, господин, я достиг лишь середины книги.
– Долго он, видно, палкой махал. Книга-то толстая.
Фатис в ответ лишь улыбнулся.
Сир Нордвуд отправил в рот виноградину и махнул рукой.
– Скукотища.
– Вы о книге?
– Да. Вообще о книгах.
– С вашего позволения, я придерживаюсь строго противоположного мнения. Но спорить с вами не буду.
– Хорошо, что ты умный, – покачал головой рыцарь.
– По-видимому, оттого, что читаю книги.
Еще одна улыбка. На сей раз с ехидцей.
– Те, кто их пишет, похоже, большие зануды. К чему изводить столько пергамента и чернил, если главный смысл можно уместить в пару слов?
– Вот тогда и будет скучно, мой господин. Если бы все в жизни можно было выразить в двух словах, она бы стала скучна. А те, кто пишет книги, иной раз делают это по зову, исходящему извне. И порой писатель сам должен искать в написанном золото…
– Вот где глупость-то. Что будет, если замок построить по наитию, без чертежей?
– Скорее всего, замок рухнет, – снова расплылся в улыбке евнух.
– Вот видишь.
– И строитель станет искать свою ошибку. Это все те же поиски золота. Вся наша жизнь из таких поисков и состоит.
– Я не ищу никакого золота.
– Вы ведь искусный воин. Так не в этом ли ваш золотой самородок? И вы продолжаете учиться и познавать.
– И что, если я найду самородок и овладею всеми тонкостями рыцарского боя?
– Тогда вы захотите удостовериться, что нет более искусного воина. И это будет поиск еще одного самородка.
– О боги, ты меня утомил, – вздохнул Нордвуд.
– Испейте вина, мой господин, а я умолкаю.
– Да уж, лучше бы ты и не начинал.
К радости сира Нордвуда, в их сторону шел Леон. Вид у него был, однако, какой-то потерянный. Походка его не блистала твердостью. Он постоянно вертел головой, словно силился найти что-то и никак не мог.
– Доброго вам дня, ваше высочество.
Евнух поднялся и поклонился. Принц что-то буркнул в ответ. Фатис бросил взгляд на Харольда. Тому тоже следовало встретить наследника престола поклоном. Но рыцарь продолжал сидеть и смаковать инжир, с какой-то насмешливой жалостью глядя на господина.
– Неважный у тебя вид, укротитель пеших драконов. Неужто юная Шатиса так заездила молодого льва, что он лишился сил?
– Что? – Леон как-то странно дернулся, его блуждающий взгляд наконец остановился на охранителе. – Не было ее. – Леон перевел взор на Кергелена. – Почему вчера Шатиса не явилась в мои покои?
Фатис пожал плечами.
– Простите, мой господин, но мне это неведомо. Я полагал, что она провела с вами первую ночь после нашего возвращения. Хотя и слышал, что ей нездоровится.
– Ее не было, – недовольно сказал Леон. – Выясни почему. И пусть сегодня она явится.
– Ты же слышал, – удивился сир Нордвуд, – ей нездоровится. Зачем девчонку мучить?
– Не собираюсь я ее мучить, – огрызнулся принц. – И возлежать с ней тоже. Просто пусть придет и безобидной беседой развеет мою скуку.
– Как угодно, мой господин, я все сделаю, – поклонился Фатис.
– Ступай сейчас же, – резко велел гринвельдский наследник.
– Как прикажете…
Еще один поклон, и раб удалился.
Не успел Леон присесть на скамейку, как тут же приложился к бутыли с вином, сделал несколько больших и жадных глотков. Сир Нордвуд пристально посмотрел на него.
– Ты что издерганный такой, принц? Случилось что?
Леон невидяще смотрел на гравий у себя под ногами и медлил с ответом. Ему словно не хотелось говорить. Но в то же время раздирающая изнутри тревога искала слушателя.
– Вторые сутки, как мы вернулись. А ее так и не увидел. Вижу какую-нибудь придворную девицу – и сердце проваливается в бездну. Первое мгновение мне кажется, что это Инара. Она мерещится мне всюду, и все-таки я ее не нахожу… Целую ночь провел на башне. Но она не вышла… Обиделась на что-то и наказывает? Но в чем я провинился? Это из-за тех висельников на охоте? Или из-за чего?
– О боги, – закрыл ладонью лицо сир Нордвуд. – Я же говорил, выкинь ее из головы. Надеялся, что хоть во время похода ее забудешь. А ты опять за свое, болван высокородный…
– Ничего ты не понимаешь! Я люблю ее!
– Тебе сколько лет, мальчик? Восемнадцать всего…
– Скоро девятнадцать!
– Тогда другое дело… – усмехнулся Харольд. – Кровь у тебя мальчишеская кипит. Мне лет немного, тридцать два только исполнилось. Но в мои годы тебе уже будет ясно, что любовь – она, как и юношеские прыщи, возрастной недуг. Но сейчас ради увлечения ты готов поставить под удар и себя, и наложницу эту, и все королевство в придачу.
– Это не увлечение, а настоящая любовь!
– И в чем же разница? Суть в том, что она, наложница твоя, недоступна. Недосягаема. У тебя была куча девиц в Гринвельде. Одна краше другой. Но ты получал их с легкостью. А к этой даже приблизиться не можешь. В этом все и дело. Стоит тебе повалить ее на ложе, и утром она тебе уже наскучит. Но ради этого ты совершишь преступление перед их империей и перед нашим королевством. Однако ты никак не желаешь этого понимать.
– Другого я от тебя ждал, благородный рыцарь. – Леон выделил слово «благородный».
– И чего же? Сочувствия? Ты его не получишь. А будь на моем месте твой отец или десница, всыпали бы они тебе как следует, и поделом.
– Ты что же, никогда не любил?
– В юном возрасте посещал сей недуг.
– И что?
– Теперь мне смешно вспоминать молодого Харри Нордвуда.
– Тебе меня не понять, – фыркнул Леон.
– Отчего же. Я даже понимаю, чего не понимаешь в себе ты. Оттого-то мне и смешно.
– Замолчи уже…
Леон не заметил, когда подошел Кристан Брекенридж. Он стоял какое-то время молча, слушая концовку странной беседы. Поняв, что его наконец заметили, сквайр вздохнул и заговорил с упреком:
– Руки Никки заживают. Спасибо, Леон, что спросил об этом…
– Чего? – Принц непонимающе уставился на оруженосца.
– Я говорю, мог бы справиться о здоровье девушки, которой исполосовал мечом руки.
Нордвуд подвинулся, и Брекенридж присел.
– Ну а что ты недовольный такой, раз дела идут на поправку? – спросил охранитель.
– Да не знаю. – Кристан пожал плечами. – Руки, конечно, заживают. Но вот с самой Никки творится что-то неладное. В глазах слезы стоят. Скорбь на лице. И вроде бы она рада моему возвращению, но, чувствую, таится в ее сердце какая-то необъятная боль. Но ничего не говорит. Скрывает. Да и в глазах девиц, что за ней ухаживают, тоже что-то… Не то испуг, не то печаль…
– Женские дела, – махнул рукой сир Нордвуд.
– Не понял.
– Ну что тут не понять? У женщин же бывают особые дни, когда они сами не свои.
– Регулы, – задумчиво кивнул Леон. – Но не у всех же разом.
– У женщин, которые долго живут вместе, так бывает. Странно, что завсегдатай борделей Артогно не знает об этом.
«Может, все дело в этом? – подумал Леон. – Инара не появляется из-за регул? Кергелен сказал, что Шатисе тоже нездоровится. Может, зря я беспокоюсь?»
Размышления Леона прервал вернувшийся Фатис Кергелен.
– Ваше высочество, Шатиса явится в ваши покои сегодня вечером.
– Ей нездоровится?
– Не настолько, чтобы она не могла выполнять свои обязанности, мой господин.
– Давай уже поупражняемся. – Сир Нордвуд толкнул локтем принца.
– Начнем, – вздохнул Леон, поднимаясь.
Харольд и принц взялись за мечи, а раб уселся поудобнее на освободившееся место, распахнул книгу и продолжил чтение.
Они упражнялись почти весь день, и Леон не мог похвастать успехами. Раз за разом он проигрывал Нордвуду. И даже не замечал этого. Мысли его витали где-то далеко. Руки запаздывали. Принц не видел выпадов или ошибок соперника. Они меняли оружие, но это Леону не помогало. Ни гринвельдский меч, ни тассирийский бирган в его руках не превращались в грозное оружие. Охранитель бранился на Леона, но в искусстве ругать ученика он сильно уступал Вэйлорду. Только когда у обоих иссякли силы, Леон вдруг с ужасом осознал, что стал походить на влюбленного неженку Кристана.
А Фатис Кергелен продолжал читать книгу, и не было ему до всего этого никакого дела.

* * *

На исходе дня, когда солнечный диск уже на треть скрылся за далекий горизонт, гринвельдский наследник сидел на подоконнике и размышлял о сегодняшних схватках. Сир Нордвуд был искусным воином и не раз побеждал на рыцарских турнирах. Но Леон, несмотря на разницу в возрасте, не считался более слабым бойцом. Все-таки принца натаскивал сам волчий лорд.
Говорят, у потомков разумных волков умение владеть мечом в крови, как у соколов умение летать. Трудно было знать наверняка, насколько искусен Нэйрос, ведь он никогда не участвовал в турнирах и не сходился там с лучшими воинами королевства. Наверное, неблагородный лорд не хотел дразнить своим присутствием знать. Но то, что свирепый король Дэсмонд Эверрет сделал когда-то простолюдина сквайром своего младшего сына Хлодвига, уже говорило о многом. Видимо, легенды о мужчинах Волчьего мыса не врали.
Провожая солнце, Леон не заметил, как в опочивальню вошла Шатиса.
– Мой принц, – тихо произнесла она.
Молодой Эверрет обернулся и встал с подоконника.
– Здравствуй, Шати. Почему ты не пришла вчера?
– Простите, мой принц, я… Мне нездоровилось…
Ее взгляд был опущен к сложенным впереди ладоням. Наложница казалась еще более робкой, чем в ночь их знакомства. Словно не знала она никакого принца Гринвельда. Словно не было их безумных ночей. Словно она не соблазняла Леона в купальне, играя перед ним прелестным телом.
Он неторопливо подошел и указательным пальцем поднял ее подбородок. Глаза Шатисы были полны скорби, они, казалось, покраснели от долгого и горького плача.
– Что с тобой? Тебе еще плохо? Наверное, я напрасно заставил тебя прийти?
– Все хорошо, Леон… – отозвалась Шатиса. – Я ведь могу еще так тебя называть?
– Конечно.
– Все хорошо, Леон, – повторила она и одной рукой принялась медленно стягивать с себя одежду.
Другую руку она все еще держала перед собой, словно что-то в ней держала. Пальцем, которым поддерживал подбородок Шатисы, Леон почувствовал дрожь. Глаза наложницы увлажнились.
– Перестань. Я не за тем тебя позвал.
Она вдруг мотнула головой и расплакалась.
– Прости, Леон…
Принц не мог взять в толк, что происходит, и просто обнял Шатису, поглаживая мягкие волосы.
– Успокойся. Что с тобой? Поведай. Мне больно видеть тебя такой.
– Тогда позволь мне уйти, – прошептала она сквозь плач. – Я рабыня… Но у тебя доброе сердце…
– Боги, да что с тобой? Обидел кто? Скажи мне, прежде чем уйти. Только… перед этим ответь еще на один вопрос.
– Какой вопрос, Леон? – Она вздрогнула.
– Я, как вернулся, не видел Инару, и мне…
Внезапно Шатиса вырвалась, упала на пол и заплакала навзрыд.
– Леон, прошу тебя! Нет, пожалуйста, о боги, Леон! Нет!
Принцу надоели недомолвки. В нем пробудилась злость. Леон схватил Шатису за плечи и встряхнул.
– В чем дело! Говори! Я приказываю!
– Я боялась твоего вопроса! – рыдала Шатиса. – Я надеялась, что ты позабыл про нее!
– Про кого?! Да поимей тебя тринадцатый, о чем ты говоришь, дура?!
Шатиса упала на колени.
– Инара мертва!
Все стрелы из страны вечного холода пронзили его тело. Ноги сделались будто из войлока и совсем не желали держать тело. Широко распахнутыми глазами он смотрел на Шатису и пытался осознать, что же она сейчас сказала… Кто мертв? О ком она? Он ведь спросил про Инару… Почему эта дрянная девчонка ничего не говорит ему про Инару?!
– Что… ты… сказала… – выдавил он и сам не узнал свой голос; словно говорил древний старик, запертый в бочке. – Что ты сказала?
– В ночь инициации она отдала императору тело. Но не душу. Дух ее и сердце были твоими, Леон. Император знал о вас. Он все знал. Когда Инара вышла на террасу, он столкнул ее…
Наложница разжала ладонь.
– Ты, наверное, не заметил, что плиты под башней в одном месте заменили… Под ее окном… Они убрали камни, перепачканные кровью нашей милой Инары. Но один обломок я сохранила…
В ладони лежал кусок плоского камня, с одной стороны побуревший от крови.
– Это все, что от нее осталось…
Каждое слово Шатисы ударяло Леона по вискам кузнечными молотами.
– Я любила ее. Все мы ее любили. Мир не знал более доброго, нежного и чистого создания…
Леону стоило немалых сил заговорить.
– Что… – хриплый вдох, – ты, – снова вдох, – несешь… сука…
– Леон, я…
Неожиданно для самого себя принц схватил Шатису за горло. Руки будто жили своей жизнью и теперь желали придушить наложницу.
– Что ты несешь! – взревел он. – Что ты несешь!!!
В ответ девушка могла лишь хрипеть. Она протянула к его лицу ладонь с окровавленным камнем. Была ли это немая мольба или жест отчаяния, но Леон взял камень – так, словно это был горячий уголь.
– Это неправда. Ты лжешь мне…
За несколько мгновений черные виски Леона побелели.
– Как… За что… За что ее…
Камень дрожал в руках, а слова дрожали в горле.
– Мы даже не касались друг друга. Мы лишь смотрели на звезды… Между нами была пропасть…
– Она наложница императора, Леон. Я же говорила… Нельзя было! Нельзя было тебе… Леон… Нельзя было желать ее!
Раскрытая в нескольких футах от его лица пасть свирепого тиранодракона была ничто перед той бездной, что разверзлась перед ним сейчас. Леона мутило. Казалось, что кровь хлынет из носа, ушей и глаз разом. Тело то пронизывал ледяной холод, то жег адский пламень. Леон не хотел верить. Не могли боги быть столь жестоки к ним с Инарой. Ведь они ничем не прогневили высшие силы.
– Скажи, что все это ложь…
– Это правда.
Беспощадная память подбросила доказательство: Кристан Брекенридж говорил, что у Никки с подругами скорбный вид, словно они оплакивают кого-то.
Какие странные имена. Кристан, Никки, Шатиса… Леон с трудом вспоминал, кого они обозначают. В голове билось только имя Инары.
– Вон.
– Мой принц, позволь хоть как-то тебя…
– Вон!!!
Он швырнул в наложницу окровавленным осколком. Наложница подобрала камень и выскользнула из покоев иноземного гостя.
Время остановилось. Он смотрел в никуда и не видел ничего. Где-то далеко, за пределами его горя, проходили часы, а Леон сидел на полу, обхватив руками голову. Сидел и тихо звал Инару. Но она не отзывалась.
Он закрыл глаза и увидел себя пешим драконом на арене. Вокруг шумели люди, а он смотрел на них ненавидящими глазами, желая разорвать сотни вопящих ничтожеств в клочья.
Леон поднялся и уставился на кинжал, что преподнес ему прафеций. Неверными шагами подошел к тумбе, на которой лежал дар Гибры. Дрожащей рукой взялся за роскошную рукоять. Другой стянул ножны. Велик был соблазн вонзить клинок себе в глотку и отправиться в мир мертвых, к возлюбленной. Но краткое видение, где он был драконом, пробудило в нем другую страсть. И она сейчас была сильнее желания умереть. Жажда убивать. Леон бросился к дверям.
Ночь давно поглотила столицу Тассирии. Она была столь темна и тиха, что казалось, спят все люди и сами боги. Все, кроме одного человека, который шел обретшим твердость шагом. И вел его вселившийся в душу невиданный по кровожадности зверь. Наследный принц Гринвельда видел цель так, словно изначально был рожден для нее. Он шел к вратам императорского дворца.

Глава 17
Капкан, озерная нимфа и волчье сердце

Лошадь уставала быстро. Если Элисса была совсем легкой, то Вэйлорд этим похвалиться не мог. Чтобы дать кобыле немного отдыха, но не останавливаться, он в очередной раз спешился и пошел впереди, придерживая поводья. Принцесса сидела в седле, а точнее, на седле, свесив ножки с правого бока кобылы. Лес был совсем глухим, и даже звериные тропы приметить было сложно. Ветки то и дело норовили хлестнуть по лицу, и Нэйрос отводил их свободной рукой. Лошадь, снова и снова получая по морде веткой, всякий раз недовольно фыркала и вставала, пока Вэйлорд, недовольно ворча, не дергал за поводья. Вэйлорд выбрал бы для Элиссы другой путь, но необходимо было избегать больших дорог.
– Нэй, – донесся жалобный голос сзади.
– Да, ваше высочество, – отозвался беглый десница, не оборачиваясь.
– О боги, мы два оборванца со старой клячей, а ты говоришь «ваше высочество».
– Больше не буду, Элисса. Так в чем дело?
– Лошадь дурно пахнет.
– Ценное наблюдение, – фыркнул Вэйлорд. – Это самое малое из наших несчастий. Придется потерпеть.
– Но от нее и я дурно пахну.
– А вы знаете, что удобренные навозом цветы и ярче, и растут лучше? – усмехнулся Нэйрос.
Элисса насупилась.
– Изваляйтесь вы хоть в лошадином помете, для меня вы не перестанете быть прекрасной принцессой.
Выждав немного, Вэйлорд со смешком добавил:
– Разве что чуточку вонючей.
– Ну и поганец же ты, должна я заметить!
– Прошу прощения. – И снова смешок.
Через какое-то время лес стал реже, и они вышли к большой поляне. Вэйлорд остановился. Он долго вглядывался в густую траву и в заросли на противоположном краю поляны. Невнимательность могла дорого обойтись, нужно было убедиться, что поблизости нет лишних глаз. Наконец Нэй повел кобылу дальше, ускорив при этом шаг. Задерживаться на открытом месте все равно не стоило. Вскоре они вновь шли через заросли.
– Нэй! – Снова жалобный голос принцессы.
– Что?
Он, как и в тот раз, не обернулся: не хотел получить веткой по затылку.
– Я грязная вся.
– Вы чисты, как утренняя роса и весенний рассвет.
– Перестань говорить чепуху. Уж не знаю, куда ты меня макал, но я вся в глине… Надеюсь, что это глина…
– Это глина, Элисса. Не беспокойтесь.
– Как же не беспокоиться, когда я выгляжу не лучше поросенка?
– Поверьте мне, принцесса, вы выглядите несколько лучше. Хотя и в маленьких поросятах есть свое очарование.
– Нэй, прекрати острить!
Вэйлорд вдруг поднял руку и остановился.
– Тише!
Потревоженные ими ветки перестали трещать, и теперь не было слышно ничего, кроме слабого ветра где-то наверху, в осенней листве. Пока десница напрягал слух, продолжая держать руку поднятой, лошадь вдруг обеспокоенно затопталась.
– Ты тоже учуяла, старушка? – тихо проговорил Нэй.
– Старушка? – возмутилась Элисса.
– Это я лошади. Тише, прошу.
Снова шелест ветра в листве. Но на сей раз отчетливо – хриплое рычание и тихое повизгивание.
– Что это, Нэй? – прошептала принцесса.
– Похоже на волка. Совсем близко.
– Волк?! – выдохнула Элисса, прижав ладошки к щекам.
– Да. Сдается, в беду попал.
Вэйлорд двинулся дальше, но лошадь уперлась, чуя запах хищника. С укором поглядев на животное, Нэйрос привязал поводья к ближайшему стволу.
– Слезай, Элисса. Она от испуга может на дыбы встать.
Принцесса послушно соскользнула с седла, и Вэйлорд, подхватив ее, мягко опустил на землю. Затем протянул ей гладиус.
– Держи. Никуда не отходи. Я сейчас…
– Как, ты оставишь меня одну?!
– Не одну. Ты с лошадью.
– Но… куда ты?
– Разузнать, в чем дело. Не бойся, я недолго. Никуда не уходи.
– Да куда я уйду?!
Нэйрос прошел не более двух десятков шагов, когда обнаружил хищника. Матерый волчище с необычным черным окрасом лежал под кривым деревом и скулил, то и дело облизывая переднюю левую лапу и рыча на дребезжащий металл. Увидев человека, зверь оскалился, но не попытался убежать или напасть. Присмотревшись, Вэйлорд понял, что лапу сжимает капкан, прикованный цепью к дереву.
– Не рычи, – пробормотал Нэй. – Не я ловушку ставил.
Зверь, будто поняв, что от Вэйлорда угрозы нет, перестал скалиться и вновь принялся облизывать больную лапу.
Десницу поразили глаза волка. Умные, тоскливые и полные отчаяния. А он, человек, лорд, правая рука короля, в лучшем ли положении, чем этот зверь? Конечно, нога или рука не сжата железом. Но совсем недавно он мерил шагами крохотный каменный мешок в подземелье королевского замка. Он был на волосок от смерти и метался по темнице в отчаянных поисках спасения… Похоже, волк пытался отгрызть себе лапу, но боль остановила его, и теперь он облизывал нанесенные самому себе раны.
– Бедолага.
Вэйлорд приблизился, и тут же волк встретил его угрожающим рычанием.
– Дурень, я же помочь хочу.
Позади зашуршала от легких шагов опавшая листва. Десница обернулся и увидел Элиссу.
– Я же просил оставаться там, ваше высочество.
– А еще сказал, что ты недолго.
Принцесса держала перед собой гладиус, так нелепо смотревшийся в ее хрупких ладошках.
– Ой! – Она только сейчас заметила зверя. – Какой жуткий!
– Не бойся. Он попал в капкан, – вздохнул Нэйрос.
– Куда попал?
– В капкан. Жестокое изобретение кузнечной гильдии Лютеции. Я о них слышал, но вижу впервые.
– Но волк ведь живой!
– Капкан не убивает, пташка. Он лишает свободы. И причиняет отчаяние и боль. На седле висит мешок. В нем веревка, полоски чистой ткани для перевязки и коричневая склянка с настойкой арники. Принеси их мне.
– Что? Но зачем?
– Надо его освободить и обработать лапу.
– Что-что?! Нэй, ты с ума сошел? Зачем освобождать дикого хищника?!
– Из сострадания.
– Но это же волк!
– Я вроде как тоже, – невесело усмехнулся Вэйлорд.
– Ну, у тебя это прозвище! Ты же овец не воруешь!
– Да, ваше высочество. Я ворую только принцесс. Мы теряем время.
– И еще больше потеряем, если освободишь зверя!
– Проклятье, ты бы уже все принесла, пока мы спорим! – повысил голос Нэй.
Элисса уткнула кулачки в бока и прищурилась.
– Лорд Вэйлорд, вы, кажется, забываете, что я принцесса!
– С этим я не спорю! Я прошу об услуге! Это так трудно?!
Что-то проворчав, принцесса ушла. Через некоторое время она вернулась и швырнула к ногам Вэйлорда мешок.
– Сдается мне, ты забыл свое место, десница!
Волк в капкане зарычал сильнее.
– Волею за что-то озлобившихся на меня богов мое место едва не оказалось на плахе. Я должен был с этим мириться? – ворчал Нэйрос, роясь в мешке. – Ваше высочество не поранились?
Гнев принцессы пропал. Она с удивлением осмотрела себя.
– Н-нет… Кажется… А почему я должна была пораниться?
– Ну, ведь вашему высочеству пришлось совершить невероятное деяние – принести мешок!
– Что?! – взвизгнула Элисса. – Прекрати так со мной разговаривать!
– А ты прекрати вести себя как избалованная пигалица!
– Пигалица?! – Голос дрогнул, на глазах выступили слезы. – Нэй, зачем ты… Я тебя не узнаю́!
– О боги, Элисса, прости. Ну прости меня…
– Ни за что! Черствый, злобный волк!
Она удалилась.
– Проклятье, да как же трудно с этими женщинами. И чем они моложе, тем труднее.
Он обернулся к волку.
– Правда, приятель?
Зверь облизнулся, пристально глядя на человека.
– Ну ладно. Пожалуй, приступим.
Нэйрос извлек из мешка все необходимое. На веревке он сделал скользящую петлю. Затем подобрал сухую ветку и приблизился к волку. Тот насторожился.
– Послушай, дружище, тебе, конечно, не понравится, но я пытаюсь помочь.
Вэйлорд вытянул руку и стал дразнить волка веткой. Зверь оскалился и зарычал. Но поначалу отворачивал от ветки морду. Затем все же вцепился в нее зубами. Нэй потянул ветку к себе. Самое подходящее время… Он накинул на морду петлю и, мгновенно затянув ее, принялся обматывать веревку вокруг челюстей. Волк поздно понял свою ошибку и уже не мог разжать пасть. Он отчаянно задергался, но тут же заскулил от боли в потревоженной лапе.
– Тише, тише.
Вэйлорд придавил зверя к земле.
– Все, не рыпайся. Только хуже себе делаешь.
Теперь можно было изучить капкан. Надо было понять, как разжать его створки с первого раза, чтобы не нанести хищнику новых ран. Неизвестно было, оправится ли он от этих. Если капкан раздробил кость, то волк обречен.
Немного погодя Нэй понял, что разжимаются створки посредством рычага в месте их сочленения. Наверняка усилие придется приложить немалое. Понадобятся обе руки. Тогда Нэй сел на волка, и взялся за капкан. Ошибки он не совершил. Распахнув створки, он тут же убрал капкан от лапы зверя и отшвырнул в сторону. Челюсти капкана вновь захлопнулись, но на сей раз их добычей была охапка осенней листвы. Хищник жалобно заскулил, дергая раненой конечностью.
– Ну вот и все, дружище. Главное позади. Теперь я обработаю твою рану и перевяжу лапу. А потом ты уйдешь к своей стае и расскажешь ей, что люди бывают разные. Одни ставят капканы, другие освобождают от них.
Первый раз настойка арники, видимо, сильно ожгла рану. Волк завизжал сквозь обмотанную веревкой пасть. Во второй раз волк был более терпелив, хоть и попытался вырваться. Нэй перевязал лапу и стал поглаживать волка по голове и чесать за ушами.
– Слушай внимательно. Сейчас я сниму веревку. Если укусишь, я тебя прибью. Договорились?
Затихший волк слушал, искоса глядя в глаза человеку. Он будто понимал, что ему говорят. Продолжая поглаживать зверя, Вэйлорд медленно размотал веревку, приготовившись в любой миг сжать челюсти руками, если хищник попытается укусить. Однако волк этого не сделал. Он облизнулся. Затем лизнул человеку руку.
– Ну вот и все, – улыбнулся Нэй. – Ты свободен.
Десница поднялся и сделал два шага назад. Волк неуверенно встал, поджимая раненую лапу, и лизнул несколько раз повязку. Затем бросил прощальный взгляд, в котором можно было прочесть благодарность, и поковылял прочь. Он чуть задержался подле капкана, одарив его свирепым рычанием.
Вэйлорд запустил руку в мешок.
– Постой!
Волк обернулся.
– Держи. – Нэй кинул кусок вяленого мяса, что забрал у хозяина телеги. – Больше не попадай в ловушки.
Волк взял мясо, но не стал есть сразу и, сжав его в зубах, заковылял восвояси.
«Хорошо, что Элисса не видит. Запасов у нас хватит, но мы ругаемся и по меньшему поводу», – подумал Вэйлорд, глядя волку вслед.
Не дать хищнику мяса он бы просто не смог. Уж очень попавший в ловушку зверь напомнил волчьему лорду самого себя.

* * *

Элисса при его появлении даже не обернулась. Она стояла возле кобылы и неторопливо перебирала волосы в гриве. Похоже, заплетала косичку.
– Освободил дружка своего? – тихо, но сердито произнесла она.
– Освободил.
Элисса медленно осмотрелась, стараясь не глядеть на Вэйлорда. Видимо, ее пугала мысль, что где-то поблизости волк.
– Не тревожьтесь, ваше высочество. Нас не тронет. Да и слаб он.
– У тебя доброе сердце, Нэй, – с упреком сказала принцесса. – К злобным зверюгам вроде тебя. Но только не к маленькой беззащитной пташке.
– Право же, Элисса, я прошу прощения…
– И не в первый раз.
Она все еще не смотрела на него.
– Вспыльчив я стал. Многое случилось за последние дни, не спал долго. Прости.
– И как часто еще мне придется слышать твои извинения?
– Элисса, я не могу исключать, что не выйду опять из себя и не позволю себе лишних слов.
– Обрадовал, чтоб тебя.
– Родное сердце, от тебя ведь это тоже зависит. Давай не будем спорить на пустом месте. Просто слушайся меня, и…
– Слушайся?! – Теперь она обернулась в его сторону c распахнутыми глазами. – Я твоя принцесса! А ты мой вассал.
– Да, но… – развел руками Вэйлорд. – Я старше, опытней, сильнее.
– Силой меня заставишь?!
– Да я не к тому, Элисса! Просто я твой защитник.
– Хорош защитник! Волка ты освободил, чтобы меня защитить?!
– То мой долг, Элисса.
– Долг? Перед кем?!
– Перед моей совестью. Каждый из нас – вассал собственной совести. Быть может, когда-то я прошел бы мимо. Но не сейчас. Поступи я так, это не давало бы мне покоя до конца жизни. Но я подарил волю несчастному зверю и остался в ладах со своей совестью.
– Велеречивый какой. – Она гордо подняла голову. – И все же. Кто я?
– Ты моя принцесса, – улыбнулся Нэй.
– Так-то.
Она протянула руку. Нэйрос наклонился, и только он поцеловал руку, как получил щелчок по носу.
– Вот тебе, – озорно прищурилась Элисса.
Что ж, и в этот раз прощение далось легко. Или она просто не может злиться на него долго? Вэйлорд хмыкнул, потерев кончик носа.
– Пора двигаться дальше, – сказал он, крепя мешок к седлу.
– Я больше не желаю сидеть боком, – заявила принцесса. – Очень неудобно.
– А как же ты хочешь сидеть? – удивился Нэй.
– Как всадники сидят.
Десница потер лоб, глядя на Элиссу и подыскивая слова.
– Видишь ли… Это ведь мужское седло. И ты… Ну, ты…
– Не мужчина? Кто бы мог подумать!
– Да нет же… То есть да, но я не об этом. Ты же, ну…
– О боги, благородный лорд может назвать меня пигалицей и дурой, но произнести слово «девственница» он не в силах? – покачала головой принцесса.
Вэйлорд вздохнул, прикрыв глаза. О подобных вещах с невинным созданием должна говорить няня или матушка. Уж никак не посторонний мужчина.
Элисса провела рукой по седлу.
– Видишь, Нэй, здесь ничего не торчит, так что угрозы для моей невинности нет.
– Да что ж ты говоришь такое, – поморщился десница.
– Не я начала. Просто помоги мне взобраться, и двинемся дальше.
Вэйлорду ничего не оставалось, как исполнить волю принцессы.
– И еще, Нэй. Найди пруд или речку. Мне порядком надоело быть чушкой. Это приказ.
– На дворе осень, Элисса. Вода холодная.
– Тогда разведи костер пожарче. Это тоже приказ.

* * *

На небольшое озеро они набрели ближе к вечеру. Вода в нем стояла прозрачная, а осень избавила его от роев насекомых. Озеро плотно обступал лес, и только в одном месте к берегу выходила полянка. Весьма кстати лежало давно упавшее дерево. Ветки его были на месте, а значит, крестьяне, которые давно бы обломали их на растопку, здесь не появлялись.
Вэйлорд привязывал лошадь, выбирал место для костра, а Элисса присела у небольшой заводи и стала разглядывать многочисленные розовые лотосы. Она опустила кисть в озеро.
– Нэй, вода не холодная.
Вэйлорд подошел и тоже опустил руку. Над озером стоял зыбкий туман, и деревья на противоположном берегу росли будто из облаков.
– Похоже, ты права. Не успела остыть после лета.
– Может, мы оба искупаемся?
Он вперил в нее недоуменный взгляд.
– Прошу прощения?
Девушка тихо засмеялась.
– Да не вместе, похабник ты эдакий. Сначала я, потом ты.
– Не думаю, что это хорошая мысль.
– Почему?
– Если сюда пожалует хищный зверь или, того хуже, человек, я должен буду защитить тебя. А какой с меня толк, коли я буду плескаться в водичке?
– Ну и ходи грязный, – шутливо поморщила нос принцесса. – Будешь ты не волчий лорд, а поросячий.
– Ладно, будь по-твоему. Искупаюсь.
Вэйлорд извлек из-за пояса гладиус и принялся ковырять им землю.
– Что это ты делаешь? – спросила Элисса, с любопытством глядя на его занятие.
– Ищу глину, особую, серую.
– Зачем?
– Затем, что мыла у нас нет.
– Ты хочешь, чтобы я обтиралась глиной? – возмутилась девушка.
– Я же говорю, это особая глина. И народ твоего королевства ею моется, ею же и одежду стирают. Сомневаюсь, что тебе известна стоимость куска мыла, но поверь, что простолюдину он не по карману.
На глубине двух футов он нашел, что искал. Слой светло-серой глины. Он извлек несколько больших кусков и нарезал их гладиусом на прямоугольные бруски. Получилось восемь. Вполне достаточно. А если не хватит, сделает еще.
Разобравшись с глиной, Вэйлорд стал готовить костер. Благо дождей здесь не было много дней, так что сухая трава и мох нашлись быстро. Поваленное дерево подарило сухие ветки. Вскоре затрещало пламя. Нэйрос бросил мимолетный взгляд в сторону берега. Элисса стояла, нюхая сорванный лотос.
– Ты чего не купаешься? – крикнул десница.
– Как это? Жду, когда ты уйдешь. Не буду же я при тебе раздеваться.
– Ах да, прости. Я сейчас больших поленьев брошу, чтобы дольше горело, и отойду.
Вэйлорд навалил в костер столько дров, что едва не задушил огонь. Все же пламя вышло на поверхность, и вскоре костер горел огромным факелом. Теперь можно было уйти подальше, собирать хворост.
– Все! Меня нет! Далеко не заходи! – крикнул он уже из чащи.
– Как скажешь, милорд!
Элисса осмотрелась. Рядом росло дерево, ветки которого опускались к самой воде. Еще раз оглядевшись, девушка сняла одежду и повесила на дерево. Принцесса осторожно вошла в воду, пробуя носком дно перед каждым шагом.
Вэйлорд полностью сосредоточился на сборе хвороста, и это успокаивало. Тревожные мысли отступают, когда занимаешься делом. Он, однако, не забывал прислушиваться. Не крадется ли зверь, не зовет ли принцесса, не бродят ли поблизости люди.
Сейчас он отдал бы золотой пегас за самый завалящий топор. Иные поленья неплохо бы порубить, а старый бронзовый гладиус для этого не годится.
Собранную для прожорливого пламени пищу он не относил к костру, а сваливал возле пощипывающей траву лошади. Все же в каких-нибудь сорока шагах от костра купалась Элисса.
Он наткнулся на ореховые деревья. Орехи тоже не помешают. Они полезные. Да и разнообразить еду будет кстати. Он решил запастись орехами завтра, но добрую горсть набрать для принцессы сейчас.
Нэй направился к лошади. В мешке, притороченном к седлу, среди прочего лежала сумка того бедолаги, которого он ограбил. В нее он и будет класть орехи. Сумка отыскалась под ворохом одежд ее высочества. Нэй извлек ее и стал перекладывать содержимое сумки в мешок.
Сам не зная зачем, Вэйлорд повернул голову в сторону озера. Просто позабыл на миг, что смотреть туда не следует. Отсюда, с небольшой возвышенности, поляна с пылающим костром и покрытое лотосами озеро просматривались хорошо. Но взгляд невольно остановился не на костре и не на лотосах…
Мягкие волны лениво расходились от обнаженного тела и покачивали водяные цветы. Отблески прощальных лучей заходящего солнца подмигивали в каплях воды на теле Элиссы, и им отвечали качающиеся на воде собратья. Медленно, почти незаметно ползущий к берегу туман делал картину, и без того необыкновенную, воистину сказочной.
Вэйлорд остолбенел. Он совершенно не думал о том, что нарушает не только наказ Элиссы, но и все мыслимые приличия. Рыцарский кодекс в том числе. Но подобным мыслям просто не было места в голове, которая кружилась от вида обнаженной девичьей спины. И каждое движение волновало и пьянило его еще больше. Как грациозно она зачерпывает воду, чтобы смыть остатки глины, и гладит ладонями нежную кожу. А теперь она осторожно стала отходить в сторону и… Она шла на мелководье!
У волчьего лорда перехватило дыхание и неистово забарабанило сердце. Теперь вода доходила ей чуть выше колен, и его одурманенный, немигающий взгляд скользил по ее бедрам и ягодицам. Элисса приподняла одну ногу и стала намазывать ее глиной…
«Мать твою, что ты творишь, недоумок», – прорвался наконец в его голове голос разума.
Десница отбежал от лошади и спрятался за деревом, зажмурившись и тяжело дыша.
– Ну и дур-р-рак! – простонал он. – Совсем стыд потерял…
Отдышавшись, вне досягаемости заворожившего его зрелища, он понемногу стал приходить в себя, но вдруг почувствовал, как непреодолимая тяга заставляет снова посмотреть на озеро.
– О-о боги, нет, – прорычал он. – Не делайте этого. Не делайте этого со мной! Да чтоб вас!
И он выглянул из-за дерева. Как бы рассудок ни проклинал его за то, что он, не совладав с искушением, продолжал подглядывать за купающейся девой, но даже рассудок признавал, что Вэйлорд не видел в жизни ничего прекраснее. Он за свою жизнь повидал немало женщин. И в одежде, и обнаженных. Но это было иное. Нынешнее зрелище очаровывало, а не пробуждало низменные желания. И дело было не в тумане, не в янтарных лучах заходящего солнца, которые золотили влажную кожу принцессы, как бы показывая, что перед Вэйлордом самое драгоценное сокровище в мире. Дело было в самой Элиссе. Это не окружающий мир превращал ее в сказочную нимфу. Это она украсила собой мир. Не хватало лишь нежного перелива струн арфы и ласкового пения флейты. Хотя… Неслышимая музыка заиграла в сердце Вэйлорда.
Наконец он переборол себя. Последней каплей стало то, что Элисса развернулась и его опьяненному взору предстала девичья грудь. То ли он испугался, что она заметит, то ли решил, что вид персей Элиссы окончательно сведет его с ума… Ломая ветки, он бросился прочь.
– Мальчишка! Дурило! Ведешь себя как глупый юнец! – зло бормотал он, бесцельно бродя сквозь кусты и папоротник; он позабыл, зачем вообще здесь.
– Нэ-э-эй! – послышался крик Элиссы.
Он метнулся стрелой. Возглас и перепугал его, и позволил возомнить себя важной особой, ведь его звала божественная нимфа, лесная фея. Она кричала его имя, а значит, нуждалась в нем!
Вэйлорд неловко остановился, едва не упав в воду.
– Что случилось?!
Он не видел ее, но вот тихий голосок раздался среди лотосов.
– Ты чего такой напуганный?
Элисса присела так, что была видна только ее головка: прекрасные цветы окружали прекраснейший цветок.
– Ты звала. Я подумал, случилось что-то.
– Я чистую одежду забыла. Грязную постирала. – Она кивнула на дерево, где висело ее мокрое белье. – Принеси чистую, пожалуйста. И что-нибудь обтереться.
– Конечно. Сейчас.
Он быстро зашагал к лошади. Схватив мешок, двинулся обратно, на ходу шаря внутри в поисках одежды потеплее. Достав все необходимое, стал на берегу.
Элисса смотрела на него какое-то время, затем укоризненно покачала головой, и рядом вразнобой закачались головки лотосов.
– Ну же, Нэй. Я ведь не могу встать и взять у тебя платье. Повесь, пожалуйста, на ветку и уходи.
– Ах да.
Он растерянно улыбнулся, повесил одежду и стал уходить. Через несколько шагов вдруг обернулся. Элисса вскрикнула и, обхватив себя руками, нырнула обратно.
– Ты чего!
– Я… Прости… Я там деревья ореховые нашел. – Он махнул рукой в неопределенном направлении. – Ты орешков хочешь?
Она засмеялась.
– Милый волк, ты и так много делаешь.
– Но мне совсем нетрудно.
– Ну тогда маленькую горсточку. Хорошо?
– Хорошо. Маленькую горсточку.
Вэйлорд улыбнулся и хотел добавить, что для нее он и звезд горсточку соберет, только бы попросила. Но сдержался. Как же глупо он, наверное, сейчас выглядит.
Вслед деснице неслось:
– Но если ты еще раз обернешься, бесстыдник, я тебя прибью!
– Твоя красота того стоит, – беззвучно прошептал Вэйлорд.
Орехов он собрал не горсточку и не две. Благо ветки спускались низко, а пожинать урожай тут было некому.
Вскоре голос прекрасной девы вновь прокричал его имя. И вновь он бежал как юнец.
Элисса стояла одетая, но по колено в воде, придерживая край платья, чтобы не замочить.
– Что, принцесса?
– Я обувь тоже помыла, а другой-то нет. Не хочу перепачкать ноги. Ты мне поможешь?
– Конечно.
Вэйлорд шагнул к ней и взял на руки.
Он и до того брал ее на руки. Когда похищал из дворца, когда помогал взобраться и спуститься с лошади. Но сейчас, ощутив вес ее тела, он вдруг почувствовал себя невероятно счастливым. Элисса сама была похожа на довольное дитя. Обвив руки вокруг шеи охранителя, она смотрела в глаза Нэйросу.
– Ах, Нэй, все девицы королевства умрут от зависти, – хихикнула она.
– Угу.
Он уже донес ее до повалившегося дерева, на котором было расстелено одеяло, но не спешил освободиться от своего груза. Он глядел в изумрудные глаза и утопал в них, забывая обо всем. Элисса ждала долго, разглядывая волчьи глаза Вэйлорда. Затем улыбнулась.
– Милый волк, ты меня когда-нибудь отпустишь или мне всю жизнь провести на твоих руках?
– Конечно. – («Всю жизнь!!!») – Отпущу, моя принцесса.
– Так чего же ты медлишь? Или хищнику тяжело расстаться с беззащитной добычей?
– Элисса…
– Что-о? – протянула она.
– Я когда-нибудь говорил, что нет в этом мире ничего и никого прекрасней тебя?
Она расплылась в улыбке и склонила голову к его плечу.
– Трудно поверить, что эти же уста не так давно называли меня дурой и избалованной пигалицей. Таким, как сейчас, ты мне больше по нраву. У-ру-ру… – пропела она ему на ухо.
– Чего? – удивился Нэй.
– Ну, знаешь, когда голуби друг другу так делают. Или котята так урчат, когда их вот тут погладишь.
Элисса стала почесывать кончиками пальцев шею охранителя.
– Вот и ты сейчас такой… У-ру-рушный.
Нэй зажмурился. «Боги, она вообще понимает, что делает?! Я же не из камня!»
– Ох, я смотрю, тебе нравится! – засмеялась принцесса. – Ну ладно, не буду баловать, а то привыкнешь!
– Правильное решение… – прохрипел Вэйлорд. Хотя он многое бы отдал, чтобы она продолжала.
– Ну, отпусти меня наконец, похититель!
Он осторожно положил ее на одеяло. Но отходить не спешил.
– Элисса…
– Да-а?
– Я хочу сказать тебе…
– Что я самое прекрасное создание в мире, – хихикнула она. – Говори. Мне это нравится.
– Не только это.
– Да? А что еще?
«Скажи, что любишь!» – кричал голос внутри. «Не смей, дубина!» – кричал другой голос. В душе невозмутимого черного лорда шла яростная схватка противоположных начал.
– Я за тебя жизнь отдам, – промолвил Нэйрос, глядя в ее глаза.
Озорная улыбка исчезла с лица Элиссы. Принцесса стала серьезной и даже грустной.
– Нэй, меня трогают твои слова. Очень. Поверь. Но живой ты мне больше нужен. Если отдашь жизнь, то кто же будет на меня браниться, а потом говорить такие нежности? Ведь ты обещал, что не покинешь меня никогда.
– Обещал…
– Вот и помни об этом.
Десница заставил себя отойти от принцессы и принялся складывать второй костер. Иногда он потряхивал головой, будто стараясь выбросить из нее ненужные мысли.
– Нэй, а зачем еще костер?
– Первый сейчас греет землю. На ночь я перенесу костер сюда, а спать будем на теплом.
– Умно придумал.
– Это не я придумал, пташка. Старая охотничья хитрость.
Сложив шалашом ветки и поленья, Вэйлорд стал оглядываться в поисках нового дела. Надо срочно чем-то себя занять, иначе одолеют мысли вернуться к озерной нимфе.
– Ах да. Орехи. Сейчас почищу тебе…
– Оставь, Нэй, – тихо сказала Элисса. – Мне не хочется пока. Ты присядь рядом и отдохни.
Он исполнил просьбу с радостью. Подложив сложенный плащ, он уселся, прислонившись спиной к дереву, и запрокинул голову, касаясь затылком плеча принцессы. Только сейчас он почувствовал, как сильно устал и насколько ему нужен отдых. Хотя бы краткий. И сон. Но сидеть так, рядом с ней, было великим счастьем, и эти мгновения он не променял бы на пуховые перины в дворцовых покоях.
Элисса осторожно запустила пальцы в черные волосы Нэйроса. Он прикрыл глаза.
– Что ты делаешь, девочка? – тихо спросил он.
– У тебя столько мусора в волосах, мой волк. Это все после драки с князем. Листья, веточки, травинки. У тебя на голове скоро птицы гнезда вить начнут.
– Свей ты гнездо, пташка, – вздохнул десница.
– Боюсь, я не помещусь на твоей голове, – засмеялась Элисса и обняла его за шею.
Смех ее смолк, и он почувствовал у виска ее дыхание.
– Нэй…
– Да, родное сердце…
– Я благодарю богов за то, что ты у меня есть. Рядом с тобой я забыла обо всех несчастьях, что свалились на меня. Даже смеюсь иногда, хотя сердце мое разрывается от мысли о моем отце и… о том, что он не отец, а мать – не мать… Это ужасно, Нэй. Не знаю, как я вынесла бы все это, если бы не ты. Порой мне кажется, что мы просто отправились в путешествие.
– Но ведь именно я все это тебе рассказал.
– Уж лучше ты, чем кто-то другой, мой волк. – Она вздохнула. – Уж лучше ты. Хвала добрым богам за их дар… Благодарю их за тебя. И благодарю тебя…
– Тогда почему добрые боги позволили всему этому случиться?
– Это ведомо лишь им одним. Но они помогли тебе спастись. И спасти меня.
– Впереди еще много испытаний и тревог.
– Я не страшусь их, если рядом будешь ты. С тобой так спокойно… Ты только будь рядом, мой верный охранитель. Мой добрый волк. Моя опора…
Она шептала, а Вэйлорд чувствовал, как щемит сердце. То самое, что столько лет оставалось холодным. Нэю показалось, что еще вчера у него в груди не было никакого сердца и только сейчас боги вложили в нее кусок трепетно бьющейся плоти.
Поглаживая его волосы, Элисса вдруг тихонько запела:

Воет в тиши старый волк.
Подкрадусь к нему тихо, но зверь тот умолк.
Так поведай же мне, о мой волк: о чем же ты пел?
О ком горевал и чего не успел?
Я буду рядом тихо сидеть.
Я не страшусь в очи зверя смотреть.
Ты только скажи, отчего так грустна
Одинокая песня твоя?
Быть может, смогу я помочь?
Может быть, помогу превозмочь?
Ты только поверь мне, мой ласковый зверь.
Нутром всем почувствуй, я рядом теперь.
Не рычи на меня, о мой бог, не рычи!
Если больно тебе, мое имя кричи!
Позови меня, о печальный мой зверь!
Знай одно, мы с тобою едины теперь…

«Я люблю тебя, Элисса!» – кричало сердце. Волк Вэйлорд сжал губы. Нельзя выпустить этот крик наружу.
Одно сейчас радовало Нэя. То, что он сидит к Элиссе спиной и она не видит, как по его щеке бежит слеза. Одинокая, как волчье сердце.

Глава 18
Новый день, подающий надежды, и совет братства из кустов

Сон позабылся, как только открылись глаза. Словно скульптура, неким волшебством созданная из воды, в одно мгновение обрушилась мелкими брызгами, и уже нельзя было восстановить, что она изображала.
Олвин протер глаза и понял, что сидит на полу. Горела одна свеча. Кто-то теребил его за плечо. Повернув голову, вестник увидел руку лесного короля Роберта. Тот лежал в постели ничком и глядел на Олвина.
– Я уж думал, ты помер тут. Никак не мог добудиться.
– Робб, – хрипло отозвался Олвин. – Ты как?
– Вроде лучше. Болит уже не так сильно. Да и жар, кажется, прошел. Я, правда, ничего не помню со вчерашнего вечера и до этого утра. Может, и к лучшему. Там штоф с водой. Подай, пожалуйста. Пить хочу, спасу нет.
– Утра? – Вестник медленно поднялся. – А сейчас что?
– Да день уже.
Значит, все прошло хорошо. Олвин потянулся к сосуду с водой.
– Не давай ему воду.
Из темного угла возник Деранс Ментан.
Вестник взглянул на клира. Похоже, тот добросовестно исполнял клятву врачевателя.
– Почему не дать, если он пить хочет?
– Пока ему воду нельзя. Вода в теле станет вместилищем заразы, которую надо вывести до конца. В ней эта зараза множиться будет.
– И как же мне жажду утолять? – проворчал Роберт.
– Настойками. Самое страшное позади, но предстоит долгое лечение.
– Эти твои настойки! Я даже запаха не выношу!
– Такова цена жизни. И, кажется мне, невысокая цена. Поморщитесь, но выпьете.
– Значит, будет жить? – спросил Олвин.
– Похоже на то. Вечером я пущу ему кровь.
– Это еще на кой? – снова возмутился лесной король.
– Кровь должна обновляться. Этому способствуют мои настойки. Но чтобы появилась новая кровь, надо сливать старую.
– Что, всю?!
– Вовсе нет. Но несколько кровопусканий сделать придется.
– Проклятье. – Роберт уткнулся лицом в подушку. – Ладно, клир, делай что до́лжно, но поскорей поставь меня на ноги.
– Этим я и занимаюсь.
Клир подошел к постели и протянул Роберту чашу с дурно пахнущей настойкой.
– Пейте.

* * *

Олвин наконец-то позволил себе вдоволь поесть. Тем более что охота Роберта принесла богатую добычу. Теперь можно было быть спокойным за жизнь лесного короля, а значит, и за свою. Пора заняться чуть менее важными делами.
После трапезы ближайшие соратники собрались у постели Роберта. Тут были и Красавчик Флориан, и Галиган Болтун, и Лысая Гора, и уж конечно, Арчер Покойник.
Друзья подшучивали над лесным королем, соревнуясь, кто изобретет новую шутку по поводу пострадавшего зада Роберта. Тот в ответ слал всех в разнообразных направлениях. Но все же смеялся над шутками, проклинал болотного вепря и просил пить. Однако клир был тут как тут и совал ему под нос настойку, от чего настроение лесного короля не повышалось. Карл подобрел. Даже сказал пленнику что-то лестное.
Самым молчаливым, не считая Ментана, был Олвин. Он заговорил, лишь когда разбойники вволю нашутились и отсмеялись.
– Друзья, может ли кто-то вывести за дверь нашего лекаря? У меня важный разговор, и он не для посторонних ушей. Шон знает, о чем я.
– Ах, это, – кивнул Арчер. – Тогда я и выведу.
Шон взял пленника за локоть.
– Пойдем. Заодно покормим тебя за труды твои праведные.
– Может, пока его нет, дадите мне воды? Или вина? – сказал Роберт, когда дверь закрылась.
– Вот еще! – воскликнул Карл. – Делай, что тебе предписано лекарем!
– Дружище, – усмехнулся Роберт, – вчера ты о лекаре иначе говорил.
– То вчера.
– Ладно. Олвин, о чем ты хотел поговорить?
Тоот потер подбородок и отметил, что не мешало бы побриться. Впрочем, если идти на север, то, наоборот, лучше отпустить бороду.
– Первое. Я обещал пленнику, что отпущу его на свободу, если он тебя излечит.
– Но он еще не излечил.
– И все же. Он не мой личный пленник. Поэтому ты должен знать.
Лесной король задумался.
– Может, обсудим позже?
– А в чем сложность? Дороги он не знает – ему глаза завязывали. А я дал слово.
– Не посоветовавшись со мной.
– Твоя разорванная задница не давала мне времени собирать высший совет братства из кустов, – нахмурился вестник.
– Я знаю, что для тебя значит данное слово, но мне надо хорошенько подумать. Давай вернемся к этому разговору, когда я окончательно оклемаюсь.
– Хорошо.
– Это ведь не все?
– Далеко не все, Робб.
Олвин снова потер подбородок.
– Нужно снарядить два похода, каждый человека на два-три. И еще нужны деньги. Много денег.
На лице лесного короля отразилось удивление.
– Поясни.
– Кто-то должен отправиться в Арпелию. В гильдию алхимиков. И заказать там искусственную драконью ртуть. Две пинты. Это будет стоить около десятка золотых пегасов.
Услышав цену, Карл присвистнул.
– Далее. Мне надо отправиться в горы. Пересечь Цитадель Богов. Точнее, мне нужна гора Флориана. Ее северный склон. Если верить письменам колдунов, там магнетита бери не хочу.
– Пересечь Цитадель? Ты с ума сошел?
– Я отвечу тебе то же, что ответил Шону: нет, я не сошел с ума. Без магнетита и драконьей ртути самописец не заработает. Кстати, Шон Арчер идет со мной. Осталось решить, кто пойдет в Арпелию.
Роберт вздохнул, облизал пересохшие губы.
– Послушай, брат вестник. Не нравится мне, что ты одержим этой чашей. Почему бы тебе не угомониться и не стать, в конце концов, одним из нас? С твоими умениями…
– С моими умениями я должен сидеть в «норе»? Нет, Робб. Тебе не нравится моя одержимость, а мне не нравится то, что происходит в Гринвельде. Мне не нравится, что мой орден в сговоре с колдунами. Мне не нравится, что создан демон короля. Мне не нравится то, что я много чего еще не знаю. Мне не нравится то, что я могу что-то сделать против врагов королевства, а вместо этого торчу в глухом лесу.
– Мы не любим королевство, Олвин, – сказал Карл, скрестив ручищи на могучей груди.
– Вы не любите своих бывших хозяев. Разницу видишь?
– Они и есть королевство.
– А пахари, сапожники, портные, кузнецы? Они не королевство?
– И что для них изменится? – горько усмехнулся Роберт. – Придут новые лорды на замену старым. Для простого люда все будет так же.
– Ничего не меняется у тех, кто ничего не меняет.
– Олвин, я бы помог тебе. Но деньги, что ты просишь, не мои. Эти деньги общины. У них нет единоличного хозяина. Да, по большей части они добыты грабежом. Но идут они на благие цели. Твои цели тоже благие. Но лишь для тебя. Может, для короля.
– Ясно, я не один из вас.
– А разве ты стремился им стать? Ты всегда особняком…
– Особняком. Угу. Однако вчера я оказался весьма кстати, как и клир, захватить которого уговорил вас я. Кроме того, я внес в вашу казну больше десяти пегасов.
Роберт вздохнул.
– Допустим, с деньгами мы решим. Но как я могу приказать братьям пойти с тобой?
– Приказывать не надо. Пойдет, кто захочет. Шон уже идет.
Красавчик Флориан поднял руку.
– Робб, я тоже готов прогуляться до Цитадели Богов. Я бы, конечно, охотней посетил Арпелию, но не с моей порванной рожей, которую за версту узна́ют. К тому же, взгляну на гору с моим именем.
– Ее не в честь тебя назвали, дурень, – засмеялся Карл.
– У нас одно имя. Мне и этого довольно, – пожал плечами Флориан.
– Ну ладно, я могу навестить Арпелию, коли так, – заявил вдруг Лысая Гора.
Галиган Болтун беззвучно засмеялся и задвигал в кулаке указательным пальцем другой руки. Роберт кивнул.
– Точно говорит Галиган. Ты, Карл, в арпелийские бордели намылился. Помню, как ты с открытым ртом слушал россказни Барки Потрошителя. Мол, в Арпелии девки дешевле, чем в Лютеции и Артогно, зато молоко горных коз делает их телеса самыми манящими в Гринвельде.
– Да нет же. Хотя… Ну а почему бы и нет? Между делом можно на часок наведаться.
– На часок? – засмеялся Флориан, и шрамы на его лице образовали новые зигзаги. – Ну ты скорострел.
– У меня хоть рот не разорван, недоумок! Кстати, может, и Барка со мной пойдет? Он же сам родом из Арпелии. Город знает хорошо и…
– Дурная мысль, – мотнул головой Роберт. – На Потрошителе два мертвых латника городской стражи. Всего три года прошло. Узнают его – и делу конец.
Болтун поднял руку и постучал кулаком себя по груди.
– Хочешь пойти с Карлом? – спросил Олвин.
Галиган кивнул.
– Девкам с тобой скучно будет, как ты их без языка развеселишь, – хохотнул Лысая Гора.
– Да посети тебя тринадцатый, Карл! – вскипел Роберт. – Вас не в бордель посылают, а в гильдию алхимиков. Барка пусть вам все здесь расскажет.
– И пегасы им дай, – напомнил Олвин. – Для того деньги и нужны. Нам-то в горах они ни к чему.
– Ну а как мы узнаем, что алхимики продали нам настоящую драконью ртуть, а не мочу? – спросил Лысая Гора, и Болтун закивал в поддержку.
– Во-первых, не настоящую, а искусственную. Настоящая драконья ртуть только у истых драконов, – пояснил вестник. – Во-вторых, она не похожа не мочу. Это прозрачно-серебристая жидкость, чуть более густая, чем вино. А проба делается так. Надо залить золотую монету свинцом. Драконья ртуть уничтожает многое, но только не благородные металлы. Она растворит свинец и оставит золото чистым. Но не кидайте монету во всю ртуть – она испортится; отлейте немного. И еще. Нельзя, чтобы ртути коснулась даже крохотная капелька масла или жира. Иначе полыхнет так, что вы за мгновение сгорите до костей, а в придачу все остальное на сорок ярдов вокруг.
– Ого, – удивился Роберт.
Карл почесал гладкую макушку.
– Проклятье, что-то мне уже не нравится эта затея.
– Чего испугался-то? – усмехнулся Флориан. – Не суй жирные пальцы в драконью ртуть – и порядок.
– Да иди ты…
– Что ж, – заключил Роберт, – вижу, добровольцев хватает. Полагаю, что и по поводу выдачи монет возражений не будет?
Присутствующие закивали.
– Да будет так, – сказал лесной король.

* * *

Выступить было решено на следующий же день, при условии, что Роберту не станет хуже.
Остаток дня прошел в приготовлениях к дороге. Готовили лошадей, еду, одежду и, конечно, оружие. Золотую монету для пробы залили свинцом. Карл, Галиган Болтун и решивший присоединиться к ним Джон Мясник внимательно слушали наставления Барки Потрошителя о древнем городе Арпелия, отстроенном в Гретанских горах далекими предками.
А вечером лесному королю пустили кровь. Чтобы не наносить новых ран, Ментан чуть освежил рану на бедре и сливал кровь в глиняную чашу. Чаша наполнилась до краев. Бранившийся поначалу самыми крепкими словами Роберт под конец совсем побледнел и даже стал терять сознание. Это вызвало переполох, однако Ментан, хоть и с трудом, убедил соратников лесного короля, что первое кровопускание должно быть обильным. Нельзя было с уверенностью сказать, что клир упивается временной властью, но порой казалось, что ему нравится причинять Роберту страдания.
После того как клир щедро напоил лесного короля настойками, тот немного пришел в себя. Он все еще был бледен и слаб, но сознания уже не терял. А наутро почувствовал такую бодрость, что даже попытался встать на ноги и самостоятельно добраться до отхожего места. Однако тут же открылась вчерашняя рана. Пришлось снова довольствоваться ведром. Следующее кровопускание Ментан обещал через три дня, уже не такое обильное. А за ним будет еще одно, последнее. Это хоть немного, но успокоило Роберта.
– Ну что ж, желаю вам доброго пути и скорейшего возвращения, – произнес лесной король, когда все собрались у его постели. – Право же, сам бы пустился в странствие. Хоть в Арпелию, хоть к Цитадели Богов. Хороша лесная жизнь, но просится душа иной раз в путь. Однако… не могу оставить лесное братство.
– Ага, а еще ты ходить не можешь, – усмехнулся Карл.
– И это тоже, – вздохнул Роберт. – Ну, пусть Дюжина благоволит вам.
Вскоре шесть всадников отправились в путь. Через несколько часов они разделились. Карл, Галиган и Джон Мясник поехали на запад, в сторону Гретанских гор. А Олвин Тоот, Шон Арчер и Флориан двинули на север, к неприветливым горам Цитадели Богов, которая зубастой стеной отделяла мир людей от запретных земель.
Из-за страхов за Роберта после кровопускания и суматохи приготовлений никто не заметил, что клир Деранс Ментан не выкинул из чаши кровь лесного короля, а перелил ее в отдельную склянку…

Глава 19
Ярость и возмездие

Зрение сузилось настолько, что казалось, весь мир превратился в длинный коридор, где не разойдутся и два человека. Все, что было справа или слева, представляло собой то ли пустошь, то ли бездну. Бездна была и внутри. Бесконечная и всепоглощающая. И из бездны показывались горе и гнев, как акула выныривает из воды, чтобы сомкнуть челюсти на замешкавшемся альбатросе.
Весь мир – это каменная дорожка. А теперь весь мир – это ворота дворца. В голове Леона не оставалось места для вопроса, почему у дверей нет стражи. Ее просто нет. Есть цель. И цель эта за вратами. Руки толкнули их, и врата отворились. Большой зал. Тот самый, где был пир в честь прибытия послов в Тассирию. Боль усилилась: на пиру он впервые увидел прекрасные глаза Инары.
Никого. Горит несколько факелов. Он пересек пустой зал. Ступеньки, арка, поворот налево, поворот направо. Снова ступеньки. Длинный коридор. Здесь факелов куда больше. Мраморный пол в клетку. Оранжевые полотнища и лепнина на потолке. Так сейчас выглядел для него весь сущий мир. Ничего больше. Ни империи, ни Срединного моря, ни Гринвельда… Весь мир – не Чаша Первобога, а две стены, мраморный пол, факела, полотнища, потолок. И большая золоченая дверь. У нее – двое «безмолвных». Охранители императора. В руках – бирганы, мечи с двумя клинками. Что они подумали, увидев в столь поздний час посланника из северной страны?
Леон продолжал шагать, оценивая расстояние до «безмолвных». Подмечая, как они держат мечи. Руки наверняка устали. Все тело затекло. Стоят и мечтают о том часе, когда придет смена и они отправятся спать. А он – одержим жаждой крови…
Бирганы они держат так, что кончик верхнего клинка находится на уровне плеча. Значит, должно получиться. Хотя бы с одним стражником. Они все ближе. Десять шагов. Девять. Пять. Они уже чувствуют неладное. То, что посланник явился ночью, пару мгновений назад было для них лишь странностью. Но сейчас они видели его глаза…
Взмах руки – и дар Гибры рассек глотку первому стражнику. Выронив бирган, он схватился за горло, и между пальцев потекли струи крови. Рука Леона продолжала движение. Пока не опомнился второй…
Опомнился. Бирган пришел в движение. Стражник приподнял его и одновременно закрутил по кругу слева направо, мгновенно превратившись в смертоносную мельницу. Леон вовремя остановил руку. Иначе она, отсеченная по середину предплечья, упала бы сейчас на мраморный пол. Лезвие биргана рассекло воздух в полудюйме от дарственного клинка. Привычным приемом было бы пнуть стражника между ног, но крутящийся бирган отсек бы и ногу.
Леон сделал выпад, как только лезвие вращающегося биргана просвистело возле лица «безмолвного». Клинок вошел в левый глаз по рукоять. Немедленно руку назад!
Стражник оказался не столь уж безмолвным. Он взвыл, но тут же упал замертво.
В сузившемся мире Леона появились первые мертвецы. Принц вытащил клинок из черепа стражника и навалился всем телом на дверь. Она легко поддалась. Двери покоев императора не запирались. Зачем, если их день и ночь сторожат «безмолвные»?
Теперь весь сущий мир – это огромная опочивальня Шерегеша Двенадцатого. Пол устлан дорогими коврами, на стенах красочные росписи. На одних битвы, на других император на троне в окружении девиц, все облачение которых составляют украшения из золота и каменьев. Причем золото и камни были настоящие.
Постель необъятных размеров. Сюда могли бы лечь все императорские жены и наложницы. Но сейчас была лишь одна. Полностью обнаженная, она испуганно глядела на незваного гостя, одной рукой прикрывая налитые груди, другой – лоно. Сам Шерегеш тоже был голый и даже без парика. Оказалось, император так же лыс, как раб Кергелен. Похоже, крик второго стражника разбудил их или прервал соитие. Император судорожно дергал обеими руками за плетеный шнур, свисавший с потолка. Наверное, пытался кого-то вызвать, но звона колокольчика слышно не было. Почему?..
Молодому принцу с севера было плевать. Он был у цели. Осталось лишь одно…
Забрызганный кровью, пылающий ненавистью, Леон двинулся с обагренным ножом к постели. Голая девица бросилась на пол и схватила принца за ноги, что-то вереща на своем языке. Он с силой высвободил одну ногу и пнул тассирийку. Та откатилась в сторону без чувств.
Шерегеш, сидя, пятился по простыне к стене около ложа. Только сейчас Леон заметил, что там на большом ковре развешено оружие. Боевые топоры с позолотой и рукоятками из самых дорогих пород дерева. Мечи прямые, мечи кривые, бирганы. Покрытые искусной резьбой и драгоценными камнями. И… Тот самый гринвельдский меч из темной корсарской стали с золотыми прожилками. Перекрестье украшено изумрудами и рубинами, навершие – из мамонтовой кости. Этот меч Леон преподнес в подарок императору, прибыв посланником мира в Тассирию. Меч, носивший в Гринвельде имя Гнев Богов. Но прежде чем подарить императору, его переименовали в Миротворца.
Император в ужасе отползал, что-то бормоча. Леон успел немного освоить тассирийский. Но безумие вычистило разум, оставив место только для скорби и жажды крови. Слова императора имели для него не больше смысла, чем блеяние овцы.
Леон схватил его за ноги и стащил на пол. Затем что было силы пнул в живот. Император захрипел, согнувшись пополам.
– Ты знаешь, зачем я здесь, мерзкая жаба? – прорычал принц. – Что, не понимаешь моих слов? Ну так я скажу одно слово, которое на всех языках звучит одинаково, – Инара! Ты обладал ею! Она была твоей вещью! А я даже не знаю запаха ее волос! Мы стояли рядом лишь в наших мечтах! Скотина!!! Я бы отдал тебе жизнь в обмен на ее свободу! Но ты решил убить слабую, беззащитную девочку!!!
Леон запрыгнул на постель, дошагал до ковра и сорвал Миротворец.
– Ты недостоин обладать этим оружием, поганое отродье! Я верну ему настоящее имя! Гнев Богов!!!
Шерегеш вытянул руку в защитном движении, когда посланник мира занес меч. Лезвие попало между средним и безымянным пальцем императора, расщепив руку до локтя. Шерегеш заорал от неописуемой боли. Меч вновь поднялся, и Гнев Богов обрушился на его голову. Затем еще и еще. Брызги крови на лету ловили блики от свечей. Крики Шерегеша давно стихли. Но не стихло яростное рычание убийцы, из нутра которого будто вопил тиранодракон. От головы императора ничего не осталось, но Леон не останавливался. Он рубил тело так, словно боялся, что тот может воскреснуть. Но его божественное величество император Тассирии Шерегеш Двенадцатый оказался таким же смертным, как и все. Как пленник, которого убил Леон в потешном бою. Как клятвопреступник, которого скормили пешему дракону. Таким же смертным, как Инара…
Принц остановился, только когда руки лишились остатков сил. Они тряслись и едва удерживали Гнев Богов. Леон сел на постель и глядел на картину содеянного. Части императорского тела были разбросаны повсюду. Их трудно было сосчитать. Куски костей и плоти… огромная лужа крови… Вот и весь властелин империи…
Вдруг мерзко, до боли в висках, завизжала пришедшая в себя девка… Кто она? Жена его, наложница? Все рабыни носят на лице печать скорби по Инаре, а эта шлюха кувыркалась с ним…
Леон вскочил, схватил ее за волосы, подтащил к останкам императора и стал бить ее головой о залитый кровью пол.
– Почему она, а не ты, сука! Почему Инара!
Девка скоро замолкла. Возможно, навсегда. Но Леон продолжал, пока кто-то не схватил его за плечо. Принц рывком освободил плечо и резко развернулся, нанося удар мечом. Но некто ловким движением вывернул ему руку и выхватил Гнев Богов. Теперь Леон увидел перед собой сира Харольда Нордвуда. Какая-то часть разума подсказывала Леону, что он должен знать этого человека. Принц стоял, покачиваясь, рыча и обтекая чужой кровью.
– Мать твою, кусок высокородного дерьма, ты что наделал! – заорал Нордвуд. – Ублюдок, ты понимаешь, что ты наделал?!!
– Возмездие, – оскалился Леон.
– О боги! – Позади рыцаря возник Кристан Брекенридж. – Что теперь будет?!
Странное дело, вид оруженосца немного отрезвил Леона. А когда за спиной Кристана возникло перепуганное личико Никки, сердце принца дрогнуло. Он захотел одного: чтобы сквайр увел девчонку как можно дальше от этого жуткого места. Подарил ей свободу и свое сердце. Чтоб все у них сложилось куда лучше, чем у Леона и Инары…
– Бегите прочь из дворца, – проговорил Леон. – Скоро здесь будет вся стража. Я задержу их. А заодно отвечу за все…
Харольд вдруг ударил принца кулаком в лицо, да так, что Леон едва не лишился сознания.
– Тупой урод! Решил легко отделаться?! Не выйдет!
Он схватил за шкирку гринвельдского наследника и потащил прочь.
Леон после удара едва волочил ноги, но охранитель был силен. В далеких закоулках рассудка у принца возник вопрос: как так вышло, что его спутники и Никки оказались здесь раньше, чем стража… И где стража?
Но вскоре она дала о себе знать. Когда они торопливо двигались по коридору, слева и справа послышались голоса, топот и бряцание оружия. Оказывается, оранжевые бархатные полотна по обе стороны коридора скрывали арки, за которыми находились ведущие наверх винтовые лестницы. Они давно миновали эти арки, но Кристан задержался. Задержался из-за Никки. Она пыталась помочь девице, что лежала в крови императора. Но молодой Брекенридж все же смог ее утащить.
– Догоняйте, тринадцатый вас навести! – крикнул Харольд.
Теперь и сквайр с наложницей миновали арки. И в коридор хлынула волна вооруженных людей. Они что-то кричали вслед убегающим и друг другу. Кто-то рванулся в опочивальню императора. Кто-то осматривал трупы «безмолвных». Снова крики. Более яростные.
– Скорее, Никки, скорее, – тяжело дышал Кристан. – Бежим.
Вдруг ладошка девушки, которую он держал, сильно сжала его пальцы и тут же ослабла. Вместе с этим раздался ее сдавленный стон.
– Крис…
Бежать стало труднее, она словно тянула назад. Кристан обернулся.
Никки смотрела на него глазами полными слез и боли. Из ее груди торчало окровавленное острие арбалетного болта.
– Как больно, любимый, – выдохнула она и, закатив глаза, рухнула на мраморный пол.
Леон видел это. И понял, что сквайр разделил его судьбу и горе.
Молодой Брекенридж выхватил меч и рванулся к тассирийцам, заполонившим коридор.
– Не-е-ет, будьте вы прокляты! – орал он в отчаянии.
– Сквайр, назад, это приказ! – крикнул Леон, но все было тщетно.
Теперь обернулся и Нордвуд. Ему понадобилось меньше мгновения, чтобы все понять. Он встряхнул принца, который уже собрался бежать за оруженосцем.
– Умрет только он или все мы!
– Мне плевать, я уже мертв!
И снова удар по лицу. Принц обмяк, а рыцарь схватил Леона и продолжил бегство.
– Нет, поганая собака, ты еще жив и будешь все это расхлебывать…
Кристан с воплем бежал на врагов, занеся меч над головой. Его глаза застилали слезы. Зазвенели арбалетные тетивы, и многочисленные болты пронзили его грудь. Один влетел в рот, пробив затылок насквозь.
В темном зале Нордвуд едва не налетел на Уильяма Мортигорна.
– Что там?! Где Кристан?!
– Помоги мне тащить этого сопляка! Брекенридж мертв!
– Что?!
– Да живей ты, толстая задница!
Вскоре они выскочили на улицу. Позади нарастал топот преследователей. Где-то забил колокол.
– Куда? – тяжело выдохнул Мортигорн.
– К главным воротам, куда еще!
– Там стража!
– Тут везде стража, тупица! Больше некуда!
Как ни странно, у ворот никого не было. Еще более странным было то, что у ворот стояли два коня: оседланные, со сбруей, но без всадников. Такая удача бывает разве что в сказках. Харольд недоуменно вертел головой, ища подвоха. Стражи нет. Даже факелы не горят. Что все это значит?
– Да к тринадцатому все, лезь в седло живо! – приказал сир Нордвуд.
Мортигорн послушно взобрался на коня и принял у Харольда бесчувственное тело принца. Рыцарь кинулся к воротам и отворил одну створку. Будь это какой-нибудь гринвельдский замок, все было бы сложнее. Рвы, подъемные мосты, решетки. А здесь – просто распахни ворота. Шум погони приближался. Но два коня уже рванулись в ночную мглу, сгустившуюся среди узких улиц Эль-Тассира.

* * *

Рассвет горел алым, словно обильно пролитая минувшей ночью кровь окрасила небеса. Забравшись на одинокое дерево, Нордвуд всматривался в горизонт, пока взмыленные кони утоляли жажду в крохотном ручейке.
Леон сидел на сухой, пыльной земле, прислонившись спиной к большому камню, и пустым взглядом взирал, как Мортигорн наполняет мех водой из ручья.
– Похоже, никого, – послышался голос с дерева.
Уильям повернул голову в сторону рыцаря.
– Но это ведь не значит, что кто-то не появится в ближайшее время?
– Верно. Поторопимся.
Харольд спустился на землю и взглянул на Леона. Глаза охранителя были полны гнева.
– И куда нам теперь? – вновь подал голос Мортигорн.
– Надо срочно в Гринвельд. Но на пристанях Эль-Тассира нас поймают. Да и вообще, к южному побережью лучше не соваться. На берегу полно всяких деревушек, городков, а весть о вознаграждении за наши головы вскоре обгонит нас самих. За убийц императора назначат такую цену, что только полевые мыши не станут нас искать.
– Так куда нам? В Торнай?
– Торнай на западе. Мы, похоже, изрядно удалились на юго-восток. К тому же Торнай подчиняется Тассирии. Можно, конечно, попробовать пробиться в Артаксату, что к югу от Кабрийских гор. Тогда останется лишь пересечь горы, и мы – в королевстве.
– Мой отец говорил, что у феодов Кабрийского ордена слишком много свободы, чтобы зваться Гринвельдом.
– Просто подати там собирают не люди твоего папашки, а казначей магистра рыцарского ордена. И бо́льшую часть они тратят на нужды ордена, а не отдают в Артогно. И все же это уже Гринвельд.
– А если Артаксата выдаст нас, чтобы улучшить отношения с Тассирией?
– Вполне возможно, – кивнул Харольд. – Тогда, наверное, придется уйти в Виргамнирийское царство. Это враги Тассирии. Говорят, виргамнириец насрет себе в руку, прежде чем поздороваться с тассирийцем. Оттуда можно найти путь на север и выйти в Скифарийские земли. Но это уйма времени.
– Ничего не нужно, – вдруг проговорил Леон. – Я сдамся. Мне держать ответ. Вы не проливали кровь тассирийцев.
Нордвуд усмехнулся, покачивая головой.
– Ты так же туп, как и безумен. Тебе бы следовало получше изучить их нравы. Ты убил императора! Богоподобного! Жалкая жизнь сопливого принца такую цену не покроет! Кроме того, ты, возможно, убил эту… Кто она? Наложница или жена? Если жена, то все еще хуже! А если она уже дала наследника, то хуже втройне! Тупое никчемное животное!
– Мало того, что ты не единожды поднял руку на наследного принца, так еще и продолжаешь оскорблять меня…
Леон поднял взгляд на рыцаря.
– А ты убил императора. И что?
Леон неожиданно вскочил, сжав кулаки.
– Он убил Инару!
– Да это ты ее убил, недоносок! Ты, твоя похоть ненасытная!
– Я любил ее!
– И где грань между сердцем и перцем, когда речь идет о красивой девице?! Нет, Леон! Это ты погубил девчонку! А еще ты погубил своего оруженосца! И его бедную Никки! И знаешь, я скажу больше! Ты погубил тысячи жизней, потому что минувшей ночью начал войну! Ты видел их боевых носорогов, их слонов?! Ты хоть представляешь, что нас ждет?! Хочешь сдаться на милость тассирийцам?! Это лишний раз доказывает твою тупость! Они, конечно, снесут твою пустую башку! А быть может, скормят тебя твоему дракону! Но на этом дело не кончится! Они потребуют от Гринвельда земли за твое преступление! Земли или война! А какие земли?! Мыс Клинок, Золотая Гавань с округой. Может, Кессар-Сворд. И это станет Тассирией. Нас уже не будет разделять Срединное море! И чуть погодя они найдут повод, чтобы начать войну и забрать все остальное! Да я бы с радостью отдал тебя тассирийцам. Но прежде чем держать ответ перед ними, ты ответишь перед отцом! Ты ударил короля в спину! Я не желаю, чтобы ты занял когда-нибудь трон, но ты единственный сын короля, а я давал клятву верности!
– К тринадцатому все твои клятвы! Я освобождаю тебя от них!
– Я не тебе ее давал, щенок!
– Прекрати меня обзывать!
Леон решительно шагнул к Нордвуду, но тот поднял меч, обагренный кровью императора.
– А то что? – оскалился рыцарь.
Наследник престола уставился на меч, которому вернул имя Гнев Богов.
– Ах, вот даже как. Очень по-рыцарски – угрожать мечом безоружному. Ну давай же, сир. Убей меня. Я не стану сопротивляться, клянусь. Убей меня, и покончим с этим! Я все равно уже мертв!
– Я уже сказал: так легко не отделаешься, – засмеялся Харольд. – О нет, высочество. Желаю тебе долгих лет жизни. Каждую минуту которой ты будешь казнить себя за содеянное. Закрывая глаза, ты будешь видеть свою Инару. Но не только ее. Еще юного Брекенриджа, его юную Никки!
Охранитель швырнул меч к ногам Леона.
– Все же это оружие королей. Так что омой в воде. И запомни каждое сказанное мною слово. Принц.
В последнее слово рыцарь вложил столько презрения, что даже брызнул слюной.
– Если не собираешься меня убивать, – медленно проговорил наследник престола, – потрудись помнить, кто я по праву рождения, и разговаривай со мной соответственно.
На суровом лице Нордвуда заиграли желваки.
– Мелкий, заносчивый ублюдок, – прошипел он и кинулся на принца. – Ненавижу!
Может, принц и принял бы удар мечом, как обещал, но побоев он потерпеть не мог. Они сцепились со звериной яростью, вскоре рухнули на землю и продолжили схватку в пыли.
Уильям Мортигорн какое-то время растерянно глядел на происходящее. Затем воскликнул, дав петуха:
– Прекратите!
Его робкая попытка не увенчалась успехом, и он кричал еще и еще, пока наконец не додумался выплеснуть из меха воду на дерущихся. Это помогло. Принц и охранитель оттолкнули друг друга и встали на ноги, тяжело дыша.
– Вы что творите?! – снова закричал Уильям. – Нам надо продолжить путь, и как можно скорее!
Пожалуй, впервые Билли Мортигорн оказался разумнее окружающих.

Глава 20
Демон, его тень и охота на хищников

– На его месте, возможно, и я бы не сдержался, – сказал лорд Матиас.
Симидар Фэтч внимательно разглядывал этого человека лет сорока. Чем-то он напоминал проклятого болвана Эродина Тандервойса. Такие же длинные черные волосы. Столь же грубое, угловатое лицо, и взгляд такой, будто он ненавидит все на свете.
Лорду Матиасу Губерту было отчего ненавидеть весь мир. Левую сторону его лица безобразной расщелиной пересекал глубокий шрам. Когда-то Губерту тонул в ледяной воде Черного озера, как и сотни других гринвельдцев, угодивших в ловушку восточного князя. Скифарии доставали тонущих баграми. Правда, не всех. Некоторых, наоборот, толкали под воду. Матиасу повезло и не повезло одновременно. Железный крюк багра зацепился за рот, выкорчевав несколько зубов и разорвав щеку почти до глазницы. Однако его спасли. Как и его зять Эродин Тандервойс, муж его сестры Гвендолен, Матиас был «мыльным» рыцарем. Только с обезображенным лицом. Длинные черные волосы постоянно прикрывали левую часть лица, чтобы хоть как-то скрыть уродство.
Он стоял, облаченный в полный доспех, прижимая к правому боку шлем. Шлем из толстого железа походил на ведро. Рыцари Кабрийского ордена часто носили такие. С парой узких щелей для глаз, с выдающейся вперед клиновидной частью, чтобы хватало места для дыхания. Плоскую макушку шлема венчала железная ладонь. Такая же ладонь была отчеканена на железном нагруднике. Это был фамильный герб дома Губерту.
– Хотите сказать, благородный лорд, что, окажись вы на месте вашего зятя Эродина, вы тоже пустили бы кровь скифарийским князьям? – спросил подменный король.
– Я не сказал, что поступил бы именно так. Я сказал, что не исключаю подобного. Племя скифариев – это скопище зловонных животных. И трудно удержаться, когда видишь их поганые рожи.
– Знаете, мне они ни зловонными, ни погаными, ни уж тем более животными не показались. Во всяком случае, пока были живы.
– Ты не был на льду Черного озера, Фэтч, – с вызовом бросил Матиас.
– Так ведь и скифарии вас к себе в гости не звали.
Симидар шагнул к лорду.
– И запомни, герой ты наш. Впредь, обращаясь ко мне, не забывай о почтении и моем титуле. Я что-то не слышал слов «ваше величество».
– Но здесь нет посторонних, – нахмурился лорд.
– Зато здесь есть я. Твой король.
– Ты не настоящий король!
Действительно, этот лорд похож на Тандервойса. Даже говорит то же самое.
– О нет, Матиас. – Подменный шагнул еще ближе. – Ты ошибаешься. Я король. Просто я другой король, ибо своего вы предали.
Лорд Губерту уставился на Фэтча. Неужели подменный упрекает сообщника в измене королю?
– Можно подумать, ты этому не рад!
– «Можно подумать, ты этому не ра-а-ад…» – повторил Симидар и, подняв ладонь, стал крутить ею, словно наматывая на нее невидимую нить, чтобы вытянуть из уст Матиаса полагающиеся слова.
– …ваше величество, – с неохотой добавил Губерту.
– Так-то лучше, – усмехнулся подменный и похлопал собеседника по плечу. – Ну что ты, друг мой. Рад. Конечно рад. Только вот, – ухмылка исчезла с его лица, – я совсем не рад тому, что в моем окружении все как на подбор тупые, высокомерные недоумки.
Губерту стиснул зубы. Те, что еще наличествовали. В заговор он вступил давно. Но лорд никак не подозревал, как обнаглеет подменный, когда окажется на троне.
– Напомни-ка мне, Матиас, что означает твой фамильный герб.
Лорд гордо поднял подбородок.
– Первыми королевскими десницами были мои благородные предки. И многие поколения достойные мужи моего дома служили правой рукой королей Гринвельда. Позже, волею богов, это высокое звание получали представители иных знатных домов королевства. Но никогда еще мир не знал большего бесстыдства, чем возведение на этот пост поганого простолюдина!
На лице поддельного короля снова появилась улыбка, собравшая морщины в уголках глаз.
– Многие лорды ненавидят десницу Вэйлорда, верно?
– Мягко сказано! И… ты, наверное, хотел сказать: бывшего десницу?
– Бывшего, действующего, какая разница, – отмахнулся Фэтч. – Он враг, к чему подробности. Мне другое любопытно: за что вы его ненавидите? Ну сейчас-то ясно. А раньше?
– Он же выскочка из черни! – скривился Губерту.
– Ах да, конечно. Всего лишь простолюдин. А вы все чистокровные лорды. Достойные мужи королевства по праву рождения, и никак иначе. Так?
– А ты не знаешь?!
– Последний раз напоминаю: обращайся почтительно, высокородный ты мой лорд. Да, знаю. Безусловно, знаю. Но еще я знаю то, чего ваши знатные головы никак не могут понять. Кто чего стоит. Так вот, лорд с древним именем и родословной не хуже, чем у породистой собаки, послушай, что я скажу. Выскочка из черни, мерзкий плебей, возведенный Вэйлорд стоит десятка, а может, и не одного десятка напыщенных индюков вроде тебя.
– Да как ты…
– Не перебивай меня! – Голос Симидара прозвучал угрожающе.
– Я бы предпочел его одного всем вам. Увы, его нельзя склонить к измене. Таков уж он есть. Каждый из вас, что ты, что болван Тандервойс, что чурбан Глендауэр, стояли предо мной и с ослиным упорством твердили о достоинствах своего происхождения. Вы болтаете и болтаете. Щеголяете дорогими доспехами и презрительно отзываетесь об этом волке. Да только не потому, что он ничтожество. А потому, что он лучше вас. Я, хоть он и враг мне, восхищаюсь им.
Все вы лизали зад королю Хлодвигу и одновременно плели против него интриги. А Вэйлорд, когда был не согласен, объяснялся с королем напрямик. Вэйлорд додумался поставить мне клеймо. Вэйлорд додумался составить тайную грамоту. Вэйлорд сумел перехитрить нашего незабвенного барона тайных дел, так кичившегося своим умом. Вэйлорд не только убежал сам, но и похитил принцессу.
А чем могут похвастаться обалдуи с древними фамилиями? Один осел получил клинок в череп. Другой осел ввязался в драку, вспомнив старые обиды. И ладно бы он убил скифариев, так он еще умудрился упустить одного! И где же третий скифарий? Где же низкорожденный Вэйлорд?! И где растреклятая грамота?!!
– Тандервойс ищет, и…
– Мне сразу полегчало! – заорал поддельный король. – Осел ищет волка и медведя! Да он просто обречен на успех!
– Я не…
– «Я не» – что? «Я не могу объяснить, почему так выходит, что дерьмо мы, а не Вэйлорд»?!
– Я не… пойму, – прорычал Губерту, шагнув вперед, – на чьей ты стороне.
– Я был, есть и всегда буду на стороне великого Гейта! Властелина океана Предела, Странствующего королевства и Мамонтова острова! И в мире, где властвует великий Гейт, никто не получит какой бы то ни было титул, пока не докажет, что достоин его! Если сын ярла или хевдинга баран, то он и будет бараном! Если сын кухарки или кузнеца умен, хитер, силен и смел, то он сможет стать и ярлом, и хевдингом! В моем мире чины не раздают только за то, что ты однажды вылез из щели породистой сучки, которую поимел такой же породистый пес! И именно поэтому вы сейчас, со всеми своими звонкими титулами, подчиняетесь мне! Посланнику великого Рагнара Гейта!
– Да как ты смеешь!..
– Прикрой рот! Ты здесь, потому что мне нужен новый поверенный тайными делами королевства. Старый оказался слишком туп, чтобы остаться в живых, допрашивая собственного пленника. А Тандервойс должен исправлять свои ошибки. И я еще долго не захочу видеть его рожу. Твоя рожа тоже не привлекает…
Раскрасневшийся от ярости Губерту потянулся к рукояти меча, но тут же сзади на его плечо опустилась ладонь Улпия Гордалгана, возникшего словно ниоткуда.
– Попробуй только, – произнесла тень Симидара Фэтча.
– Вот в этом, лорды, все вы, – рассмеялся поддельный король. – Эти благороднорожденные такие ранимые создания. Их так задевает правда. То, что они по тупости своей натворили дел, которые не знают, как и расхлебывать, это их честь не задевает нисколько.
– Я ничего не натворил! Я прибыл только что! – воскликнул Губерту.
– Ты сказал, что тоже напал бы на скифариев. Так чем ты лучше?
– Тебе нужен барон тайных дел или нет?!
– Барон нужен. Баран – нет. Докажи, что ты способен занять это место.
– И как же?!
– Умный не стал бы спрашивать – как. Умный сказал бы – приказывай. Эх. Ну да ладно. Глендауэр не смог найти тайную грамоту без Вэйлорда. Так вот твое испытание. Я спрятал где-то в замке свиток. Тебе надлежит его найти до того, как начиная от сего мига колокол на башне вестников пробьет в третий раз. Можешь привлечь всех людей. Искать можно всюду, хоть в моих покоях. Время пошло.
– Что за детские игры, – поморщился лорд Губерту.
– Так и ума у вас не более, чем у отроков.
– Ну если возведенный так умен, то он вообще не стал бы прятать грамоту в королевском замке. Тем более зная, как к нему относятся лорды, и барон тайных дел в том числе.
Поддельный король изобразил изумление.
– Ба, благородный Губерту, а ты не безнадежен! Ростом ты вышел не так, как твой Тандервойс, но ума в тебе, похоже, больше!
– Тринадцатый, да что все это значит?!
– Неужели не понятно? Никакого свитка я не прятал. Просто хотел посмотреть, как ты поступишь. Твой ответ меня порадовал. Игра в прятки отменяется.
– Тогда что мне делать? Приказывай уже.
– И снова мое восхищение. – Лже-Хлодвиг с издевкой похлопал в ладоши. – Очень правильный настрой. Итак, в столицу стали прибывать лорды, созванные на большую королевскую ассамблею. Встречей, размещением занимается мой сенешаль. Но, сам понимаешь, это дело не для него. Теперь этим занимаешься ты. Встречай каждого лорда и докладывай мне о его прибытии. Докладывай о состоянии его здоровья и семейных дел. О его настроениях и отношении к королю и беглому волку. Сколько латников с ним прибыло. У них ни в чем не должно быть нужды. Захотят вина – обеспечь вином. Захотят девок – не скупись и на это. Но помни, – он подошел к Губерту совсем близко, – не нанимай обычных шлюх. Заведи особых блудниц. Тех, что, кроме прочих отверстий, работают еще и ушами. Нет в известном нам мире никого болтливее, чем мужчина в постели с красоткой. Пытки или вино не разговорят болвана так, как это могут сделать влажные губки, скользящие по его восставшей плоти.
– Я должен быть сводником? – возмутился лорд.
– Ты только что назначен лордом тайных дел Гринвельда. Если чин потребует, будешь хоть свинопасом. Это ясно?
Матиас Губерту тяжело вздохнул.
– Да, ясно.
– Чего-то не хватает для убедительности.
– Да, ясно, ваше величество.
– Так-то лучше. Ступай. Время не ждет.
Лорд Матиас Губерту удалился, одарив на прощание поддельного короля с подручным гневным взглядом, на что лже-Хлодвиг лишь усмехнулся.
Фэтч подошел к столу и взял из большой чаши с плодами оливы.
– Я слышал, волчий лорд не любит оливки, – сказал он, отправляя одну в рот. – Как их можно не любить?
– Это не пища для волка, – скривился Улпий. – Он хищник. Причем матерый. И доказал это нам. Как считаешь, господин, удастся ли его отловить?
– Думается мне, – Симидар причмокнул, – он сам даст о себе знать. Долго прятаться он не будет. Просто сейчас у него иная забота.
– Какая же?
– Спрятать принцессу. То, что я говорил лордам и королеве, дескать, он ее взял заложницей… Чушь это. Пусть они верят в его вероломство. Но Вэйлорд не такой. Я это понял за то короткое время, что пообщался с ним. Видел бы ты его лицо, когда он ставил мне клеймо. Он не желал причинять мне боль. Лишь обязан был исполнить долг перед своим королем. То же и с принцессой. Он ее похитил, чтобы защитить. И как только найдет для нее убежище, даст о себе знать. Это человек долга. И сейчас его долг – нас всех покарать. Я сказал Губерту, что восхищаюсь волчьим лордом, чтобы растравить болвана, вызвать в нем еще большую злобу к Вэйлорду. Но я, увы, не врал.
– Однако сейчас он беспокоит меня меньше, чем твои сообщники. Напрасно ты задираешь этих лордов. Сначала Тандервойса, теперь Губерту. Ты играешь с огнем, господин.
– Я ведь объяснял. Пусть плетут заговоры. Все равно от них когда-нибудь придется избавиться. Так пусть дадут повод. Всерьез опираться на тех, кто предал своего короля, глупо. Они лишь временное подспорье. Знатные сынки жаждут блага для себя, а не для мира. Они мнят, что я обязан им всем, что они смогут дергать меня за ниточки. Считают хозяевами себя. Потому-то надо найти себе более надежную опору. Или даже вырастить…
Приведу такой пример. Знаешь ли ты, что некогда Скифария была могущественным и сильным королевством? Крупнейшим во всем известном мире. Гардарика вбирала в себя множество племен и в своем единстве была непобедима. Но лишь для вторжения извне. Однако, по ряду причин, она разлагалась изнутри. Могучий медведь, которого побаивались и волки и львы, вдруг заболел. И кто-то посеял среди племен Скифарии такую вражду, что не было предела их ненависти друг к другу. И кто-то сделал так, что конунгом Скифарии стал самый ничтожный и богопротивный человек из возможных. Его посадила на трон разбойная знать, и он делал все, что им было угодно. Безвольная хлипкая мякоть в человечьем обличье. К тому же трезвым его никто не помнил. Тем не менее он крепко держался, благодаря тому что был не настоящим конунгом, а куклой в чужих руках. Высокородные ворюги нещадно грабили княжества и подданных, а на роптания отвечали каленым железом.
Но были и другие дворяне. Которых не устраивал пьяный конунг и шайка возле него. А может, им было не по нраву, что не они у трона. В итоге они низвергли пьянчугу и посадили на трон нового конунга. Более молодого, но казавшегося всем куда мудрее. И что стали делать эти дворяне дальше? Верно! Они принялись набивать карманы, как делали их предшественники. И конунг вроде бы позволял им. А потом в какой-то миг, видимо, понял, что ничего со времен пьяного конунга не изменилось. Даже взятый город отдают на разграбление лишь на три дня, а не навсегда. И тогда он потребовал от них придержать коней и заняться делами государственными. Хватит, мол, обворовывать Гардарику. Он думал, что они так и сделают. Наивный глупец. Они опутали его такой паутиной, что он едва мог пошевелиться. У него не хватило духу избавиться от алчных дворян и найти опору в других. Например, в народе своем или в тех князьях, что радели за государство. Он оказался такой же куклой, просто не столь пьяной.
Чем же ответила верхушка на требование прекратить бесчинства? Они стали творить еще большие безобразия и открыто обвиняли в этом самого конунга. И все уверовали, что любые беды в Скифарии от него одного. В конце концов его сожрали. Нет, не съели, конечно. И Скифария пропала. Она рассыпалась на множество крохотных княжеств с ничтожными князьками, что грызлись меж собой как голодные псы. А в это время их разоряли набеги то с востока, то с юга. Потом и Гринвельд решил отхватить себе кусок. Правда, ничего не вышло. Но это уже совсем другая история. Так что, друг мой Улпий, долго при себе держать тех, кто привел меня на костяной трон Гринвельда, я не намерен.
– Но не слишком ли ты торопишь события? Мы еще не окрепли здесь.
– Так и им нельзя дать окрепнуть. Запущенную болезнь лечить сложнее.
Гордалган покачал головой, с тайным восхищением глядя на Фэтча.
– Господин, ты ведь, по человеческим меркам, прожил всего восемнадцать лет? Или девятнадцать уже?
Симидар кивнул, поедая очередную оливку.
– Именно так, друг мой. Девятнадцать лет назад колдуны заполучили кровь Хлодвига и стали меня выращивать. Демон растет очень быстро, пока не сравняется возрастом с двойником. А потом стареет так же, как он. В пору быстрого роста разум мой был способен чудеснейшим образом впитывать немыслимые количества знаний. И колдуны охотно давали мне эти знания, которые я поедал с жадностью дракона. Так что, на вид мне лет сорок, на деле – девятнадцать, а разума и знаний – на столетие.

* * *

Воняло навозом. Эродин Тандервойс морщился от злобы, изредка пинал землю и свирепо глядел на скромные домишки, из которых состояла деревня. Иногда он взирал на небо. Оно становилось все более пасмурным, предрекая дождь. Если польет, собакам трудно будет взять след. А охота велась не на кабанов каких, но на зверей куда опаснее.
Всюду сновали латники с перекрещенными молниями на щитах и покрикивали на крестьян. К лорду бежал новый капитан. Тандервойс вздохнул. Молод и глуп, хотя выказывает чрезмерное рвение. Да что толку? Прежний во всем его превосходил. Но убежавший скифарий лишил его жизни.
– Милорд!
– Да говори уже, – нетерпеливо рявкнул Эродин.
– Есть человек, на которого недавно напали и отняли лошадь!
– Тринадцатый, так почему ты его не привел?!
– Он болен очень, милорд! Побит к тому же! Я решил…
– Ты решил, что лорд должен сам идти в крестьянскую халупу?! Так?!
– Простите, милорд. – Молодой капитан понурил голову. – Я сейчас его приведу…
– К тринадцатому тебя! Время только теряем! Где его жилище?!
Майлз Патрик совсем расклеился. Простуда усугубилась, после того как ему пришлось тащиться пешком в своих прохудившихся сапогах да еще волочь телегу. От натуги он потел, а ночью в мокром промерз. Добравшись до дома, он и вовсе слег.
Жена Дора кляла его за то, что он проворонил единственную лошадь. Про две золотые монеты, окупавшие утрату с лихвой, она отчего-то не вспоминала…
Когда в жилище вошел знатный господин в доспехах и при оружии, Майлз смотрел на него, открыв рот. Но не от удивления, хотя, конечно, был удивлен, а потому что Патрик не мог дышать носом.
– Мало того, что ты вынудил меня явиться в эту вонючую конуру, так еще и валяешься, вместо того чтобы встать и приветствовать своего господина!
Патрик устал от болезни, устал от бесконечных упреков жены и устал дышать ртом, пока из ноздрей на усы и губы стекает мерзкая слизь. Так захотелось послать бронированного громилу в задницу самого тринадцатого…
– Я очень болен, – молвил простолюдин. – И вы не мой лорд, простите…
– Что?! – сжал кулаки Тандервойс.
– Извините, милорд, – послышался сзади голос капитана, – но он и вправду очень болен. Как бы не подцепить от него заразу.
Лорд-молниеносец обернулся.
– Вы всю деревню опросили?!
– Нет еще, милорд…
– Так почему ты здесь?!
– Слушаюсь…
Тандервойс прикрыл глаза и вздохнул. Ему порядком надоели эти поиски. И воняющие дерьмом деревни. Это уже пятая за сегодня. И никаких следов. В одной деревне видели, как по лесу шли мужчина и женщина. Их догнали – оказалось, кожевник с соседнего хутора ходил в лес совокупляться с младшей сестрой жены. Тандервойс велел всыпать прелюбодеям плетей.
На жителя другой деревни напали и отняли коня. А Эродин понимал, что Вэйлорду непременно понадобится конь. Но вскоре конокрада поймали. Подмастерье каменотеса обрюхатил дочь своего мастера и решил бежать на восток, в Змиевы леса к лесным разбойникам, о которых столько разговоров среди черни.
А теперь этот бородач, беспрестанно шмыгающий носом.
Вдруг лорда кто-то бесцеремонно толкнул и вошел в опочивальню. Эродин был настолько изумлен неслыханной дерзостью, что даже не успел разозлиться. В недоумении он смотрел на спину вошедшей женщины. Та запихнула мужу по зубцу чеснока в каждую ноздрю и, не обратив внимания на знатную особу, вышла, громко ворча на нечестивцев, которые наносят грязь в дом сапогами своими. Лишь теперь в груди лорда вспыхнул гнев.
– Ты! – рявкнул он на больного.
– Чего? – устало отозвался тот.
– Говори!
– Чего говорить-то?
– У тебя был конь?!
– Кобыла.
– Какая, к тринадцатому, разница?!
– Известно какая, – усмехнулся простолюдин, в очередной раз шмыгнув носом.
– Ты что, первый шутник на деревне?! – заорал Тандервойс. – Может, тебе сорок плетей всыпать?!
– Простите, сир, но по королевским законам более двадцати плетей зараз на одну спину нельзя. Да и за что?
– Заткнись и говори!
– Заткнуться и говорить? О боги, но как?
Тандервойс шагнул к больному и тут же скривился. От того жутко воняло чесноком и печеным луком.
– Как у тебя отобрали кобылу?! Говори, ибо я теряю терпение!
– На лесной дороге это было. Я возвращался уже. Взобрался ко мне на повозку мужик какой-то и говорит: продай кобылу.
– Чего? – поморщился лорд («Неужели опять пустая трата времени?»). – Так он у тебя, олуха, не украл лошадь, а купил?
– Да нет же! – ответил Патрик и сильно чихнул.
Сопли брызнули на одеяло, и Эродина затошнило.
– Как бы я ему лошадь продал? Мне телегу с трюфелями и ягодами домой волочь.
Никаких трюфелей в телеге, конечно, не было, но отчего-то Патрик решил сказать так.
– К тому же сапоги совсем прохудились. А кузен Неметт…
– К тринадцатому твои сапоги! Дальше что было?!
– Послал я его куда подальше. А он мне все твердит, продай, дескать, или силой заберу.
«Весьма странный разбойник», – подумал Эродин.
– Ну а ты что?
– Ну а я на него с мечом.
Тандервойс прищурился.
– С мечом? У тебя, собака, меч есть? А знаешь ли ты, что по твоим любимым королевским законам…
– Да не меч, сир. Так, гладиус.
– Чего? Проклятье! Да выплюнь ты уже изо рта сопли и говори по-человечески! Какой еще гладиолус?!
– Тьфу ты… Гла-ди-ус. Не гладиолус.
– Что за гладиус?
– Фамильная ценность моя. Мой прадед воевал в битве за Торнай на мысе Чертов Перст. Там он из рук убитого тассирийского воина взял этот гладиус. Не запрещен он. Бронзовый меч, такой коротенький. А этот пес его отнял!
– Ничего не понимаю, тринадцатый тебя навести!
– Да что тут не понять. Побил он меня, весьма умело. Забрал и кобылу, и еду, и гладиус. Очнулся я в телеге, а на груди – два золотых. Проходимец этот оставил. Взамен похищенного.
– Он оставил тебе два пегаса за то, что ограбил? – изумился Тандервойс.
– Ага… А-апчхи! – И снова сопли по одеялу.
Эродин призадумался. И было отчего. Непростой человек напал на мужика в лесу. Ясно, что ему была нужна лошадь, но понапрасну навредить хозяину он не желал. Даже деньги оставил. Очень похоже на показушное благородство проклятого волка.
– Какой у него меч был? – спросил Тандервойс после недолгих раздумий.
– У него? Не было у него меча.
– А у тебя был и он тебя побил?
– Говорю же, ловок, негодяй.
– Ну а выглядел он как?
– Да как… мужик, – пожал плечами Майлз.
– Это я уже понял, мать твою! Опиши внешность!
– Ну, ростом пониже вас, конечно. Волосы короткие и черные. Щетина недельная. И глаза такие… такие… волчьи.
Тандервойс вздрогнул, словно позади него возник сам Вэйлорд и ткнул мечом в спину. Это он!
– Как он был одет?
Патрик стал описывать, а лорд-молниеносец прикрыл глаза и вспоминал, каким возведенный предстал перед ним в ночь побега. Теперь сомнений не оставалось. Это был Нэйрос Вэйлорд. Десница короля Хлодвига.
– С ним была девица?! – прервал Тандервойс.
От неожиданности Майлз вздрогнул и чихнул.
– Девица? Не было с ним никого. Один, проходимец, был.
– Ну, может, от него пахло девушкой?!
– Пахло? Вы нос мой видели? Это же, мать его, Вистиганский водопад! Я запаха неделю не чую, если не больше!
– Повезло тебе, свинья. Я скоро умом тронусь – так в твоем доме воняет.
Из-за стены послышался голос жены:
– Вот покуда гостей не было, так и не воняло!
– Перестань кудахтать, курица, пока я всю вашу деревню не пожег! – заорал Тандервойс и двинулся на выход.
Он узнал все, что нужно.
– Сир, коли поймаете его, так велите мне гладиус вернуть! Его мой прадед из-за Срединного моря привез! – крикнул вдогонку Майлз и чихнул.
Лорд-молниеносец встал у выхода и обернулся.
– Ты место показать сможешь?
– Какое?
– Где тебя ограбили, тринадцатый тебя растарабань!
– Смогу, но… я больной ведь…
– Плевать я хотел! Покажешь место! Далеко это?
– Ну, полдня пути, если на лошади. Пешком да с телегой я почти двое суток…
– Все, заткнись!
Эродин вышел на улицу, где воняло хотя бы чуть-чуть меньше.
– Вардис! Вардис, мать твою, где твоя небритая рожа?!
На крик спешил высокий рыцарь в блестящем шлеме. Забрало шлема то и дело падало при ходьбе с узнаваемым скрипом.
– Милорд?
– Возьми какую-нибудь телегу с лошадьми. Положите туда этого полумертвого недоумка. – Эродин кивнул на хижину. – Да укройте его одеялами, чтоб не помер по дороге. Он покажет путь, а затем место. Возьми полдюжины всадников. И столько же алаунтов         . Пу́стите их по следу и за ними без остановок! Хоть коней загоните! Ясно?!
– Да, милорд. Неужто след варвара нашелся? Или возведенный?
– Возведенный, будь он неладен! И запомни, живой он мне нужен! Ноги перебить можете, чтоб больше не бегал, но язык и дыхание должны быть при нем! Не на все вопросы этот пес ответил! И поосторожнее там. С ним, скорее всего, принцесса Элисса. Вперед, и не медлить!!!
– Да, милорд! – кивнул Вардис, и забрало с грохотом упало.
– Тринадцатый… – послышалось изнутри шлема.

* * *

Лорд Тандервойс отошел к коню и, издали наблюдая за суетой своих людей, предался размышлениям. Вэйлорд – а это был он – напал один. Значит, он был без варвара. Или же скифарий мог сторожить принцессу в стороне. В этом был бы здравый смысл. Внешность у скифария весьма приметная. Хотя бы одежда его. Сопливый бородач непременно запомнил бы ее. Если Вэйлорд и Славнозар вместе, то лорд наверняка не дает князю высовываться. А если не вместе? Как найти скифария? На паромные переправы Дамары и Висталисы и на Вистиганский мост уже отправлены дозоры. Если варвар рвется на восток, то вряд ли сможет их миновать. Право же, не станет он делать огромный крюк, обходя Междуречье и Триозерье. Это займет недели, а он, конечно же, спешит к папаше.
Эродин вздохнул, потирая ладонью лоб. Как же это он упустил молодого князя? Прикончи он его на месте, все бы сейчас было много проще. И поганый Фэтч не срывал бы на лорде злобу. Как это унизительно – выслушивать оскорбления от недоноска, возомнившего себя королем. Ну да ничего. Он еще ответит за каждое слово. Как ответили скифарии. Оставалось надеяться, что должок придется ждать не восемнадцать лет.
Со стороны окольной дороги, скрытой зарослями, послышался шум. Тандервойс поднял голову. Из-за поворота возник отряд пеших латников. Поначалу лорд-молниеносец решил, что это его люди возвращаются из других деревень. Однако на щитах отсутствовал знак Тандервойса. Тандервойс был одним из немногих лордов, солдаты которого носили герб господина. Это обходилось недешево, но честолюбие Эродина было сильнее любой скупости.
Следом появились всадники. У троих на поднятых копьях развевались знамена. Красные треугольные полотнища с головой черного единорога. За знаменосцами показались всадники в дорогих доспехах и среди них, по всей видимости, лорд. Далее плелся обоз из нескольких повозок.
Лорд, обладатель рыжей копны волос и столь же рыжей бороды, что-то грозно крикнул латникам Тандервойса. Те стали кланяться и указывать в сторону своего молниеносного господина.
– Ханте Уорн, – прорычал Тандервойс и зашагал навстречу.
Лорд Уорн уже спешился и двигался к нему. Ему было за сорок. Крепок на вид, взгляд с прищуром.
– Дин! Сказал бы, что рад встрече, но для начала потрудись объяснить, что делают твои латники в моих владениях?!
– В твоих владениях? – усмехнулся Тандервойс. – Это владения Гринвельдской короны. Не забыл?
– Я-то не забыл. А вот ты, похоже, запамятовал, что находишься во владениях, которые подчиняются мне! Почему твои архаровцы запугали моих крестьян?
– Я выполняю прямой приказ короля, – недовольно произнес Эродин, мысленно пожелав этому королю поскорей отправиться в преисподнюю.
– Какой еще приказ?!
– Найти особо опасных преступников.
– Особо? Кто такие и что натворили?
Тандервойс осмотрелся и, взяв Уорна за локоть, отвел в сторону.
– Послушай, Ханте. Дела скверные. Но болтать не следует. Это взбудоражит чернь. Понимаешь?
– Ни черта я не понимаю, ибо ты говоришь так, что ни черта не понять. Что случилось?
– Скажи лучше, мой друг, куда ты держишь путь.
– Получил королевское послание о созыве большой ассамблеи в столице.
– А скажи, не попадался ли тебе по дороге, – Тандервойс снова осмотрелся, – королевский десница Вэйлорд?
– Нэй? Нет, а отчего он мне должен был попасться? – удивился Ханте. – Что ему здесь делать?
Эродин молчал, сомневаясь.
– Уж не его ли вы ищете, – вдруг вскричал рыжебородый лорд, – и не его ли ты назвал опасным преступником?!
– Потише, Уорн, прошу…
– Так и есть?
– Проклятый волк выжил из ума. Он убил Рональда Глендауэра и похитил принцессу. Покушался на жизнь короля, и, похоже, с ним в сговоре варвары из Скифарии.
– Ты что несешь, Дин?! Я знаю Нэя двадцать лет! Сражался с ним на Мамонтовом острове! Они с Хлодвигом все равно что братья! Нэй может сделать худое себе, но не тем, кто ему дорог!
– Все равно что братья? А про войну богов слыхал? Они ведь тоже все братья и сестры.
– Не надо мне этой чепухи от клиров Двенадцати! Благородней и преданней Вэйлорда еще поискать надобно!
– Правда? – усмехнулся Тандервойс. – Ты пробовал приручить волка? Возможно, тебе покажется, что это удалось. И он почти перестанет отличаться от твоих верных собак. Он не будет рычать и скалиться. Даже лаять не будет. Будет есть с рук. Но однажды тихо перегрызет тебе глотку.
– Перестань пороть чушь. Мы не о звере говорим, а о человеке!
– Да он и есть самый настоящий зверь, Ханте! Хищный и очень опасный!
Тандервойс задумался и заговорил тише:
– И во всем виноват болван Хлодвиг. Сколько ему говорили, что нельзя такого человека делать вторым в государстве. Помнишь недавнюю ассамблею в Брекенроке? Но он не слушал никого. Смутные времена настают в Гринвельде, и король тому виной.
– Проклятье, да что ж творится-то? Сначала прибили магистра вестников, потом умыкнули хранителя Гретанвудской цитадели…
– Хранителя цитадели вестников?!
– Именно! Мыслимо ли такое вообще?
– Да уж, – нахмурился озадаченный Тандервойс.
– Вот и я говорю. А на днях моего квартирмейстера едва не убили. И не так далеко от этих мест. Будто лесные разбойники из Змиевых лесов уже повсюду в королевстве!
– А что с квартирмейстером?
– Он нас обгонял, готовил нам постои на пути в столицу. Недалеко от дороги Эвера на рассвете на него напал некто. Забрал коня. Тяжело ранил. У злодея при себе меч был. Витолд кинулся в лес. Разбойник догонять не стал. То ли торопился, то ли решил, что с такой раной квартирмейстер все равно долго не протянет.
– Ну-ка, ну-ка. Твой человек описал злодея?
– Описал, как смог. Темно еще было. Говорит, рост огромный, волосы светлые. Так что не Вэйлорд это.
– И все же. Какие еще приметы?
– Меч полутораручный. Добротный и, похоже, не наших мастеров ковка. Гарда необычная, с шипами. И одет был странно. Вроде туника как туника, но узоры вышиты не гринвельдские. Кольчужка с круглой пластиной на груди. Вроде даже золоченой. Сапоги красные, носы острые, кверху загнуты. И вроде как раненый он был. Однако он и одной рукой выбил Витолда из седла. Ты что же, знаешь, кто это мог быть?
– Похоже, знаю, – покачал головой Тандервойс.
Перед его глазами отчетливо предстал тот миг, когда восточный варвар одним махом отрубил капитану руку.
– Где этот твой Витолд? Он может показать место?
– Квартирмейстера я отправил обратно в замок, к лекарю. Рана серьезная. Но показать может мой сквайр. Витолд в суматохе обронил бумагу – мой приказ предоставлять ночлег и пищу. Так сквайр ездил за ней. Бумага, хвала богам, нашлась. Так что дорогу он знает.
Тандервойс позвал капитана.
– Да, милорд!
– Бери шесть всадников и шесть собак! Сквайр лорда Уорна укажет место, где взять след! Иди по следу, не щадя лошадей! Арбалеты держите наготове! В схватку не вступать! Он очень силен и опасен! Истыкайте его болтами!
– Это второй? – спросил капитан.
– Да. Приметы ты знаешь. Ступай, что встал?!
– Слушаюсь, милорд! – сказал капитан и бросился прочь.
– Второй? – спросил Уорн. – Что еще за второй?
– Скифарий. Подельник волчий.
– Проклятье, Дин, что ж это творится-то?
– Думаю, на большой ассамблее ты все узнаешь в подробностях. А сейчас, друг мой… Не трепись пока об этом.
Тандервойс похлопал Уорна по плечу.

* * *

Уже стемнело. Уолтер Ферлонг впервые был в краю Трех великих озер. Рядом грохотал Вистиганский водопад. Уолтер стоял на большом подвесном мосту и глядел вниз. В бездну, где бурлили воды, дающие начало реке Висталисе. Он одновременно испытывал искушение прыгнуть вниз и острый страх поддаться этому искушению. Это напоминало его первый раз с женщиной. Хотя что тут может быть общего?
Их было четверо: трое пеших латников и всадник. Все с перекрещенными молниями на щитах. Пешим пришлось забрать в каком-то селении запряженную телегу, чтобы не отставать от командира. Крестьяне прекратили возмущаться, лишь только всадник хлестнул двоих плетью поперек лица.
Они расположились с западной стороны Вистиганского моста.
– Уолт! Что ты там высматриваешь?! За костром следи, потухнет же! – окликнул его кто-то из товарищей.
Он вернулся к очагу, поворошил и подбросил веток. Вскоре другие дозорные принесли еще дров. Всаднику этим заниматься не пристало. Он разглядывал следы, ведущие к мосту, пока позволяло заходящее солнце. Хотя что там можно было разглядывать? На десятки лиг этот мост был единственной переправой. И натоптано было так, что никакой следопыт не разобрался бы. К тому же он уже осматривал их вчера.
Поначалу они, как было велено, наблюдали за мостом из засады. Но за сутки осенний холод пронял их до костей. Решили развести костер как можно ближе к мосту, чтобы никто не проскочил. И хотя близость пропасти немного пугала, все же это было лучше, чем дрогнуть в кустах.
Когда солнечный диск оказался за кронами деревьев, у костра сидели все. Жарилось мясо. Достали вино и хлеб. И конечно же, кости для игры.
– А что делать будем, если придется здесь торчать еще не один день? – вздохнул Ферлонг, с досадой обнаружив, что его фляга наполовину пуста.
– Милях в десяти или пятнадцати рыбацкая деревушка. Там можно разжиться и вином, и пищей. Пошлем гонца, – ответил другой латник, по имени Гленн.
– Проклятье, не могли деревню ближе отстроить, тупые рыбаки.
Всадник расхохотался:
– Они бы рыбу под водопадом ловили?
– А вдруг, – спросил Ферлонг, – того, кого мы ищем, уже поймали?
– Да не забудут про нас, не переживай.
Сидели долго. Играли в кости, подначивали друг друга, травили байки, вспоминали своих девок и несли прочую чепуху, на которую горазды мужчины в часы отдыха и вина.
Давно стемнело, когда Уолтер Ферлонг почувствовал странное щекочущее ощущение в спине, словно кто-то за ним пристально наблюдал. Сначала он не обращал внимания. Потом несколько раз попытался прогнать ощущение, почесав спину. Но оно переместилось к затылку. Ферлонг не выдержал и резко обернулся, всматриваясь в черную лесную чащу.
– Ты чего, Уолт?
Несколько мгновений латник не отвечал, затаив дыхание.
– Мне кажется, там кто-то есть, – прошептал он.
Все посмотрели туда, куда смотрел Ферлонг. Но не видели ничего, кроме отсветов костра. Слышно было только, как трещат поленья, лошади жуют траву, а рядом гудит водопад. Но вскоре появился новый звук. Все, за исключением Гленна, поднявшего арбалет, взялись за мечи.
На лесной дороге показалась кобыла. Она неторопливо брела, кивая головой, таща за собой скрипучую телегу, в которой сидели двое.
– За мной, – скомандовал всадник.
– Только не загородите мне их, – сказал Гленн.
Трое воинов Тандервойса перегородили въезд на Вистиганский мост.
– Стоять! – властно крикнул всадник.
Повозка остановилась, двое с испугом смотрели на вооруженных людей. Один седок был высокий и худой, без правого глаза. Второй – низкий, тучный, с перебитым носом и заячьей губой.
Старший подошел к ним, покачивая обнаженным мечом.
– Вы кто такие?!
– Я Штефан, – отозвался тучный. – А это Гнобс.
Высокий косился на двух латников, что обходили телегу по сторонам, заглядывая внутрь.
– Куда направляетесь? – продолжил старший.
– В рыбацкий поселок, – ответил Штефан, растерянно вертя головой.
– А в бочонках что?! – воскликнул Ферлонг. – Вино?!
– Да нет, смола там…
– Смола? – переспросил всадник. – И зачем вам столько смолы?
– Рыбакам на продажу везем. Им лодки смолить надобно! У нас все по-честному, подати платим!
– Ясно, ясно.
Всадник разочарованно вздохнул. Под приметы эти двое никак не подходили.
– Проезжайте своей дорогой.
Уолтер взял из телеги бочонок.
– Это мы себе оставим.
– Так ведь… Оно денег стоит! – заговорил до сего времени молчавший Гнобс.
– А жизнь ваша чего-нибудь стоит?! – рявкнул Ферлонг. – Проваливайте!
Седоки переглянулись. Было бы опрометчиво продолжать спор с облеченными властью латниками. Гнобс дернул поводья, и колеса застучали по бревнам моста.
– В следующий раз, болван, без спроса путников не обирать! – прикрикнул всадник. – На кой ляд тебе смола?
– Как это? На выпивку и еду выменяем, коли задержаться придется.
– А отобрать у них еду не проще было? – усмехнулся другой латник.
– Да какая еда у этих доходяг.
Вновь рассевшись у костра, дозорные возобновили игру в кости. Ферлонг даже позабыл тревожащее его недавно ощущение.
И напрасно…
Некто подбирался к ним, прижимаясь к земле. Лицо он вымазал сажей. Кольчугу снял, чтобы не позвякивала. Сверху накинул снятую с коня темно-бурую попону. Под ней он прятал обнаженный полутораручный меч. Невидимый в ночи, он был все ближе и ближе…
Первым незваного гостя увидел всадник, когда тот поднялся во весь свой громадный рост на краю обрыва, за спиной одного из латников. Всадник выронил мех с вином и вскочил, хватаясь за меч. Но нападавший уже сделал выпад, пронзая самое незащищенное место – шею. Свободной рукой он схватил ближнего латника за шиворот и сбросил в пропасть. Латник полетел навстречу смерти со стремительно удаляющимся воплем.
Гленн, чьи руки были заняты игральными костями, не успел дотянуться до арбалета. Он получил сокрушительный удар красным сапогом по лицу и едва не упал в костер. Меч, только что пронзивший горло всадника, обрушился ему на голову.
Успевший отскочить и выхватить меч Ферлонг с ужасом осознал, что за считаные мгновения остался со светловолосым громилой один на один. Старший валялся на земле и сучил ногами, сжимая руками горло, его жизнь утекала сквозь пальцы струйками крови.
Враг расправился с тремя за то же время, что Уолтер отбежал от костра на десяток шагов. Есть ли хоть малая надежда выжить, не то чтобы победить?..
От отчаяния Ферлонг бросился первым. Противник без труда отвел удар, шагнул в сторону, дождался второй атаки и парировал ее. Убить гиганта одним ударом Уолтер и не надеялся, но для начала хотя бы пустить кровь. Третья атака. Лезвия мечей заскрипели, когда противник сделал круговое движение и отбрасывающий руку Ферлонга рывок. Прием был проведен ловко и без усилий, к тому же меч врага сильно поранил Уолтеру руку. Другая рука невольно потянулась к ране, и это было ошибкой. Ферлонг замешкался на долю мгновения, которой хватило противнику, чтобы рубануть его по шее.
Схватка закончилась. Скифарийский князь Славнозар осмотрел место бойни. Всадник почти затих и дергался все реже. Князь схватил его за ногу, подтащил к пропасти и столкнул. Следом полетел Гленн, чья голова болталась на лоскуте кожи. Последним бездна поглотила Уолтера Ферлонга, которого она манила живого еще совсем недавно. Славнозар быстро собрал фляги и еду. Осмотрел испуганно фыркающих лошадей. Их тревожил запах пролитой крови. Убедившись, что его конь заметно лучше, Славнозар лишь забрал седло. Потом хлопнул лошадь по крупу, и она поскакала прочь. Распряг другую лошадь из телеги и прогнал ее. Славнозар торопливо побежал в лес. Забросил седло на спину коню, запихал в боковую сумку всю добычу и вернулся к костру. Напоследок прихватил арбалет, колчан, бочонок со смолой. Все это тоже закрепил на седле, вскочил на коня и, с поводьями в одной руке и с горящей палкой вместо факела в другой, въехал на мост. Конь по покачивающемуся мосту шел нехотя, пугливо мотая головой и фыркая, однако слушался нового хозяина. Оказавшись на другом берегу, Славнозар залил восточный конец моста смолой и бросил горящую палку.
Огонь постепенно поглощал Вистиганский мост, а конь скифария двигался рысцой на юго-восток.

Глава 21
Путь невольников и странные рисунки

Было слышно, как где-то совсем рядом, за просмоленными досками, плещутся суровые осенние воды океана Предела. Неутомимые волны испытывали прочность бортов корабля с подходящим для его размеров названием. Но корабль был прочен, и все, что мог с ним делать океан, это раскачивать, мучая нутро тех, кто к качке совсем не привык.
А таких на «Морском мамонте» оказалось немало.
Трюм был забит людьми. Когда Береста затолкали сюда, он из-за темноты не увидел никого, но чувствовал, что здесь сотни людей. Они пахли, дышали, шевелились. А еще позвякивали кандалами. Все, кто здесь был, включая Береста, были невольниками.
Слушая негромкое бормотание, беглый скифарий понимал, что люди происходят из неизвестного ему племени. Язык этот не был похож ни на скифарийский, ни на гринвельдский, ни на тассирийский. Переговаривались немногословно. Быть может, из-за усталости.
Берест не смог бы сказать, прошли часы или дни – время во мраке трюма остановилось, – когда ему удалось увидеть других. Нет, не в редкие минуты кормежки. Кормили пленников, как скот: открывали двери трюма и сваливали у входа охапки водорослей, которые затем расходились по рукам. Тюремщики даже не удосуживались убедиться, всем ли досталась отвратная на вкус пища. А про справление нужды лучше было вообще не думать. Хотя не думать было крайне трудно: вонь вокруг стояла невообразимая.
Потом кто-то умер. Это заметили не сразу. Но когда заметили, из дальнего угла послышались стенания. Затем закричали все. В трюм вошли с десяток вооруженных людей с факелами. Вот тогда Берест, щуря отвыкшие от света глаза, увидел других пленников.
Это был странный народ. Широкие лица с высокими скулами и раскосыми глазами. Светловолосых не было. Большинство были либо с полностью бритым черепом, либо с узкой полосой волос ото лба к затылку, похожей на перистый гребень на шлеме тассирийского всадника. Тела их так же были безволосы, как у юнцов, хотя, похоже, здесь были одни взрослые мужчины. Отсутствие волос на теле заметить было нетрудно: все либо в грязных набедренных повязках, либо вообще голые. Кожа их была до странности красная. От голода у всех торчали ребра. Видимо, они находились здесь гораздо дольше, чем Берест.
Пришедшие корсары гневно кричали на узников, хлестали короткими плетками и вскоре вынесли три мертвых тела. Их кожа уже не была красной. Скорее фиолетовой.
Мертвецов унесли, факелы тоже. Снова зловонный мрак. А затем за бортом раздались три всплеска.
Берест не впадал в отчаяние и не ругал себя за то, что бежал с «Соленого ветра», бросившись в воды океана Предела навстречу неизвестной судьбе. Просто способность мыслить здесь оскудела быстро. Он лишь ждал очередной охапки водорослей. Привык к зловонию. И даже умудрялся спать сидя. Возникшее поначалу любопытство к людям с красной кожей растворилось во тьме. Только на краю сознания теплилась мысль: это не может продолжаться вечно.
А когда, быть может многие дни спустя, на палубе началась суета и послышались крики, в которых угадывались слова «Мамонтов остров», Берест понял, что ужасное плавание подходит к концу. Берест уже предвкушал, как покинет трюм и глотнет свежего воздуха, как увидит небо. Он был уверен, что так и будет. Ведь не могло же стать еще хуже!

* * *

Гретанские горы не поражали величием и не внушали трепета еще за сотни миль, как Цитадель Богов на севере. Они не отличались неприступными склонами, постоянно накрываемыми лавинами и камнепадами, как Кабры на юге. Гретания начиналась незаметно. Сначала луга и леса вздымались пологими холмами, между которыми текли речушки. Затем растительность становилась все скуднее, а из земли начинали выпирать глыбы камней. Далее камни образовывали плато с тихими ущельями. И уже потом можно было разглядеть пики самой высокой части Гретанских гор. Они были достаточно высоки, чтобы их было видно из ущелий. Но они не пронзали облака, как вершины Цитадели или Кабры.
Узкая тропа вывела на плато, покрытое волнообразными наплывами, словно эти камни были застывшим морем.
Копыта неторопливо постукивали по камню. Вэйлорд постоянно смотрел по сторонам. Но кого они могли встретить? Собирать здесь было нечего, ловить – некого. Разве что только его, загнанного волка в человечьем обличье. Но он продолжал высматривать, потому что это хоть немного отвлекало от чувств, что так внезапно и так некстати нахлынули на него, словно бурные потоки горной реки. И теперь его сердце, как утлую лодчонку, швыряло в бушующей стремнине. Тем труднее было отделаться от ненужных мыслей, что причина стихийного бедствия сидела сзади, обхватив Нэя со спины.
Долгое время Элисса молчала, кутаясь в одеяло. Дни стали холоднее. К тому же они удалились на север от пруда, который подарил принцессе последнее летнее тепло, а ее верному охранителю давно позабытые чувства. Да и в горах, пусть даже в Гретанских, всегда холоднее.
Тропа тянулась вверх, и наконец лошадь вышла на вершину скалистого хребта. С южной стороны склон был пологий, с северной – крутой. И где-то здесь нужно было найти безопасный спуск.
Вэйлорд не спешил. Его взору открылась раскинувшаяся внизу скудная на растительность долина, которую пересекала неровная, тонкая линия небольшой реки. Долина подходила к подножиям высочайших гор Гретании. И две из них, словно растущие друг из друга, служили основанием для самого причудливого города в королевстве.
В домах Арпелии было мало дерева и много камня. Здания росли будто сами собой, подражая скалам, а некоторые были вырублены прямо в этих скалах. Дома шли уступами, как зрительские ряды на тассирийской арене, и соединялись узкими мощеными улочками и выдолбленными в горе лестницами. Между двумя горами было перекинуто несколько мостов и пара акведуков, по которым в город поступала вода из родников. Один мост, самый большой и старый, стал улицей: на нем стоял ряд похожих друг на друга домов с острыми крышами. Выше всех городских зданий, чуть в стороне, расположилась цитадель вестников с узнаваемой башней.
Обитель послушниц богини красоты, женственности и милосердия, имя которой носил город, отсюда нельзя было увидеть. Насколько помнил Вэйлорд, обитель находилась на северном склоне левой горы.
– Элисса, – тихо сказал он.
– Да? – едва слышно отозвалась принцесса.
– Взгляни, какой прекрасный вид отсюда открывается на Арпелию.
Девушка молча смотрела на горы, на Арпелию, на мосты и акведуки.
– И вправду красиво, Нэй, – наконец сказала она. – Как только все это построили среди крутых скал?
– Когда у людей есть цель, то гранит для них податлив, словно глина, моя принцесса.
– Наверное, ты прав. – Элисса вздохнула. – Значит, мы почти пришли?
– Да. Осталось совсем немного.
Она с грустью посмотрела на Вэйлорда.
– Что тебя так печалит? – спросил опальный десница.
– Сама не знаю, Нэй. Отчего-то мне жаль, что наш путь подходит к концу.
– Зато скоро ты будешь в безопасности.
Впрочем, и самому Вэйлорду было отчего грустить. Очень скоро ему предстояло оставить Элиссу и отправиться обратно на юг. За тайной грамотой. И за возмездием. Еще недавно Нэйрос заботился о принцессе из чувства долга и мечтал поскорее спрятать ее в обители. Но сейчас мысль о том, что придется оставить принцессу, не видеть более зеленых глаз, не слышать звонкого голоса, вгоняла старого волка в неописуемую тоску. И как знать, было ли ему суждено увидеть ее хотя бы раз, или он падет в борьбе с захватчиками трона?
– Элисса…
– Да, Нэй?
– Отныне ты должна позабыть наши имена. Мы возвращаемся в мир людей, а им не стоит знать, кто мы есть на самом деле.
– Как же нам зваться теперь?
– Твое имя теперь Ленития.
– Тебе не по нраву имя Элисса, волчара? – озорно прищурилась принцесса. – Ладно, ладно, не хмурься. Что-то ты шуток не понимаешь.
– Не время для шуток, Ленития.
– А как же звать тебя?
– Джон.
– О-очень необычное имя. А родовое имя у нас есть?
– Мартин.
– Это ты Мартин или я Мартин?
– Мы оба.
– Вот как? – хмыкнула принцесса. – Следовательно, мы в родстве? Но едва ли я гожусь тебе в дочери или сестры.
– Отчего же нет?
– У меня на голове золото, – улыбнулась Элисса. – А у тебя – смоль.
Вэйлорд задумался, пристально глядя в глаза принцессе. Затем неожиданно для самого себя произнес:
– Значит, ты моя жена.
Новоявленная Ленития раскрыла рот и ткнула «Джона» Нэйроса кулачком в бок.
– Ах ты нахал!
– Прошу прощения, но…
Элисса вдруг расхохоталась.
– О боги, Нэй, мне столько знатных вельмож предлагали руку, но это было так скучно! А вот твоя попытка самая необычная! К тому же все они источали льстивую патоку, а ты без всяких расшаркиваний объявил меня женой!
Нэй изогнул бровь.
– Ты хочешь сказать мне «нет», дорогая?
– Возможно ли это? – продолжала смеяться Элисса. – Твое предложение было столь изысканным и трогательным! Поразил в самое сердце! Ну как тебе можно отказать, коварный волчище?!
– Значит, решено.
Нэйрос двинул лошадь дальше вдоль хребта и принялся искать место для спуска. Элисса снова обхватила его руками и тихонько хихикала.
– Ох и повеселил же ты меня.
Она приподнялась и шепнула Вэйлорду в ухо: «Муженек!»

* * *

Черные ленты лениво развевались на слабом ветру. Колокола на башнях отбивали траурный набат. Торговцам на городских рынках запретили кричать. Владельцам паланкинов предписали заменить пестрые ткани на черные или темно-синие. Запретили павлиньи опахала – только из черных или белых перьев. Империя была в трауре из-за вероломного убийства богоподобного Шерегеша Двенадцатого диким варваром из северной страны.
Фатис Кергелен стоял в императорской опочивальне и смотрел в широкое окно, как стражники проносят по улице головы на остриях пик. Вот голова молодого сквайра Кристана Брекенриджа. Рядом голова Никки. Следом – голова императорского ниччара Вимгарина Залманарри. Три головы его ближайших помощников.
Их проносили напоказ, прежде чем водрузить над воротами императорского дворца в назидание другим.
– Что же ты так хмур, любезный Фатис? – негромко спросил Термилон, который сидел за письменным столом и тщательно вычитывал бумаги покойного императора.
Принцу Термилону было тридцать четыре года. Он, как и его брат-близнец Сангин, был старшим сыном Шерегеша Двенадцатого. Когда они появились на свет, самому императору едва исполнилось шестнадцать. Принц не имел обыкновения брить голову, ее покрывали короткие, но густые темные волосы. Лицо украшала аккуратная бородка с усами. Парик он использовал только в случаях, предписанных церемониалом. Он был одет в белую тунику и черную тогу с красным узором.
– Как же мне не хмуриться, когда вся империя погружена в траур? – отозвался Кергелен.
– Брось, Фатис. Уж предо мной изображать предписанную скорбь по этому болвану не надо.
– Все же он был ваш отец, мой господин.
– А Далила была моей матерью. И что он с ней сделал, когда она подрастеряла былую красоту? По́лно. Мы оба приблизили его смерть. Так что говори, что тревожит тебя на самом деле.
– Количество крови, которую пришлось пролить ради нашего замысла, ваше высочество. Простите, быть может, мне уже надлежит обращаться к вам как к императору?
– Не будь всадником, бегущим впереди собственной лошади.
– Я раб и не имею права ездить на лошади, – улыбнулся евнух.
– Ну а я еще не император. И не стоит забывать, что мой милый братец Сангин в равной степени притязает на трон.
– Весьма некстати, – покачал головой Фатис, – что повитухи, принимавшие роды, отчего-то давно умерли, а записи о том, кто же из вас первым появился на свет, не удалось найти среди бумаг усопшего.
– Не смотри на меня так, раб. Это не моих рук дело.
– Кому же это выгодно?
– Тому из братьев, кто родился позже, – медленно проговорил Термилон и поднял взгляд на евнуха. – Из этого следует, что старше я, а не он. Проклятье, зачем отец держал в тайне, кто наследует первым?!
– Полагаю, чтобы внести соперничество, ваше высочество. Это вполне в духе покойного государя. И может статься, что повитух устранил он же.
– Ты намекаешь, что я могу и не быть старшим наследником?
– Я лишь говорю, мой господин, что доказательств вашего первородства мало даже для нас самих, не то что для императорского совета.
– Твои слова, как всегда, разят в самую суть, Фатис, – вздохнул принц. – Однако в ближайшие дни многие участники совета лишатся головы. В том числе и твой хозяин, пхекеш. Так что готовься сменить висящий у тебя на шее бэйрек.
– И чье же имя будет выбито на новой табличке? – широко раскрыл глаза Фатис.
– Мое. Я стану твоим хозяином.
– Весьма лестно, ваше высочество. Смиренный раб о большем не смеет и мечтать. Однако жаль будет расставаться с родовым именем нынешнего хозяина.
– Можешь зваться, как и прежде, – Кергелен. Да хоть какое имя себе возьми. Мне важна лишь твоя преданность.
– Был ли повод усомниться в ней хоть раз, мой господин? – Раб изобразил обиду.
– Не замечал.
– Потому что такого никогда не было!
– Ну, будет тебе, – рассмеялся принц. – Не разыгрывай оскорбленные чувства верного пса.
– За что же мой нынешний хозяин лишится головы?
– Тебе прекрасно известен ответ. Заговор, приведший к гибели богоподобного императора. За то же, за что обезглавлен ниччар Залманарри. Стража исчезла в самый неподходящий момент. Шнурок тревоги был перерезан. В итоге злодеев упустили. Все эти наши проделки помогут нам избавиться от неугодных.
– Не поторопились ли вы его убить? Я имею в виду Залманарри. Может, стоило сначала допросить?
– Ты о покушении на варварского принца? Твоих доводов мне достаточно. Ты ведь сам видел, что арбалеты готовил лично Залманарри. И мы оба знаем историю моего далекого предка, императора Чирингина Второго, который оказался в пасти пешего дракона именно из-за лопнувшей тетивы. Недотепа пробыл на престоле всего неделю. И всю неделю он тащился в земли пеших драконов, чтобы так тупо издохнуть. С тех пор минуло двести лет, и история позабылась в народе, ибо негоже выставлять напоказ глупость правителя. Но мы ее знаем. И ее знал ниччар. Вот он и решил так же устранить варвара. Да только молодой принц оказался проворным.
– И чья же рука вела Залманарри?
– Это ясно, как погожий день. Ниччар исполнял волю поганца Сангина. Они всегда были неразлейвода. Разве что до мужеложства не доходило, – скривился Термилон. – Даже их жены – родные сестры. И мы оба знаем, что Сангин жаждал отдать сестру Паснию одному из артаксатийских триумвиров, а отец желал породниться с северянами и выдать ее за Леона Пегасийского.
– Не слишком ли жестокий способ помешать замыслу отца?
– О, это в духе Сангина. Помню, в детстве был у нас пес. Пес весьма похотливый. Он частенько вставал на задние лапы, упирался передними в брата и, высунув язык, терся причинным местом о Сангина. Сангин решил отучить пса от мерзкой привычки. И отрубил псу задние лапы, чтобы он больше на них не вставал. У меня много подобных воспоминаний. Брат не склонен проявлять милосердие.
– А когда проявляли его вы, мой господин? – прищурился евнух.
– Например, сейчас, когда выслушиваю дерзости от раба, – усмехнулся тассирийский принц.
– Прошу простить великодушно, ваше высочество.
Фатис отвесил низкий поклон.
– Да ладно, – отмахнулся Термилон. – Так это тебя голова Залманарри так обеспокоила?
– Отделенные от туловища головы никого не могут оставить равнодушным, мой господин. Особенно если это человеческие головы. Но я оплакиваю не ниччара. Грусть на меня наводит гибель пегасийского мальчишки Кристана и Никки. Зачем убили их?
– А зачем юнец бросился на моих людей? – нахмурился тассирийский принц. – Что им оставалось? Дать ему изрубить себя на куски?!
– Он бы не бросился, не пусти ваши люди стрелу в Никки.
– Никки – наша рабыня! Ей вообще нечего было там делать! К тому же мы все равно подсунули им только двух коней. Четверо бы убежали, но пятеро…
– Ушли лишь трое…
– Проклятье! Нельзя вытащить занозу без крови! А отец был огромной занозой. И отчего ты вдруг принялся причитать по убитым? Ведь все прошло так, как мы и задумывали. Более того, это ты меня торопил, хотя я считал, что рано устранять императора, пока нет доказательств моего первородства.
– Мой господин, я настаивал поспешить потому, что стало ясно, как серьезно ваш брат настроен убить иноземного принца Леона. А Леон был нам нужен, чтобы убить императора. В мой замысел не входила смерть оруженосца, смерть Никки, смерть Инары. Я предлагал, воспользовавшись страстью Леона и Инары, подстроить их бегство и в то же самое время отравить Шерегеша, а после обвинить в убийстве императора неразумных влюбленных. Итог был бы тот же, но без крови, ваше высочество.
– Не я убил несчастную Инару. Не я ее столкнул в пропасть. Но коль уж так свершилось, с чего бы нам горевать?
Термилон плеснул в серебряный кубок вина и немного отпил.
– Вам, мой господин, возможно, не с чего. Но среди придворных рабов отношения не проще, чем между власть имущими. Мы можем плести друг против друга интриги, но можем быть и дружной семьей. У меня с наложницами императорского дворца и со многими другими рабынями весьма теплые отношения, и я не могу не горевать о гибели кого-то из них.
– Теплые отношения? – ухмыльнулся тассирийский наследник. – А знаешь почему? Потому что ты евнух. Мужчина без изъянов – совсем другое дело. За его мнимой обходительностью с какой-нибудь красоткой стоит лишь одна цель: пробраться ей между бедер. Ты не такой. Вот и доверяют они тебе, как подружке.
Кергелен вздохнул.
– Это хоть какое-то вознаграждение за мое увечье.
– Ну хорошо, я понимаю твои терзания по поводу гибели этих девиц. И выражаю тебе соболезнования. Так лучше? Но вот чего ты плачешь по северному варвару? И почему продолжаешь настаивать на том, что Леон не только должен остаться в живых, но и непременно уйти от погони и вернуться на родину?
– Ваше высочество, я поясню еще раз, постараюсь более подробно. После того как принц Гринвельда убил императора Тассирии, между двумя государствами неизбежна война. И войну Гринвельду объявит наследник престола и безутешный сын подло убитого отца, то есть вы. Для королевства это будет весьма некстати, учитывая, что течение в океане Предела сменилось и давний враг Гринвельда вновь приближается к его берегам.
– Это я отлично понимаю и сам.
– Прекрасно, мой господин. Если мы настигнем Леона, то должны предать его суду и казнить. Иначе подданные не поймут нашего малодушия. После этого все лорды Гринвельда, что присягали на верность королю, а значит, всей династии, встанут под знамена, обуреваемые желанием отомстить за наследника. К слову, единственного наследника. Тогда едва ли мы сможем запугать их войной и вытребовать с них земли – они сами начнут войну. А воевать с Гринвельдом по-настоящему, пока нас разделяет Срединное море, нам крайне невыгодно. Другое дело, когда мы получим земли на северных берегах. Переправлять через море армию, боевых слонов, носорогов куда проще в мирное время. К тому же, если Леон доберется до Гринвельда, он расскажет, что собой представляет наша армия. Во время потешного боя ему была показана лишь малая толика нашей мощи. Принц не может не осознавать, чего будет стоить его королевству война против нас. И наконец, самое главное. Они чтут рыцарский кодекс. Оказавшись в Гринвельде живым и здоровым, Леон перед своими вассалами и вассалами своего отца предстанет не жертвой нашего гнева, а трусом, лишившим себя чести. Ведь носители королевской крови убивают друг друга лишь в одном случае – в равном и честном бою. А не под покровом ночи, изрубая спящего противника в его же постели. На совершенно законных основаниях многие лорды откажутся встать на защиту опозорившего себя принца. Королю ничего не останется, как уступить нам земли. А чтобы не ущемлять и без того разгневанных лордов, он, скорее всего, отдаст земли, принадлежащие дому матери Леона. И тогда мы, можно смело надеяться, заполучим Кессар-Сворд и прилегающие феоды.
– Я бы предпочел мыс Клинок и Золотую Гавань. В таком случае мы сможем запереть Срединное море.
– Получив земли на северных берегах, вы и так сможете его запереть. Но Кессар-Сворд, юг гринвельдского междуречья, станет ножом, вошедшим в плоть врага. Вам останется лишь надавить на рукоять, чтоб нанести северному королевству смертельную рану.
Термилон откинулся на высокую спинку кресла и покачал головой.
– Недаром даже мои люди тебя побаиваются, Фатис. Уж очень ты умен для раба.
Кергелен улыбнулся.
– В свое оправдание должен сказать, что я не обычный раб.
– Таких рабов либо лишают жизни, либо берегут как зеницу ока.
– Надеюсь, ваше высочество, я правильно догадываюсь, к какому выбору склоняетесь вы?
– Для того, Фатис, я и намерен сделать тебя своим рабом, чтобы мне было проще тебя оберегать.
– Тогда смею ли я попросить вас об одной милости?
– Проси что хочешь, друг мой. Но помни, что есть в нашем мире вещи невозможные.
– Мне ли не знать, – вздохнул евнух. – Я о Шатисе. Она четко исполнила приказ и встревожила спутников Леона ровно после того, как он вошел в императорский дворец. Иначе бы они не дали принцу совершить задуманное.
– Да-да… Кстати. Почему ты был уверен, что после разговора с Шатисой Леон непременно направится убивать моего отца?
– Я очень хорошо изучил его, ваше высочество. К тому же он не привык скрывать своего нрава. Его дальнейшие шаги можно просчитывать не на мгновения, а на недели вперед.
– Умен же ты, поганец! – в шутку погрозил пальцем Термилон.
– Благодарю, что есть, то есть. – Кергелен отвесил поклон. – И все же… Что теперь будет с Шатисой?
– А что она знает о нашем заговоре?
– Собственно, ничего, мой господин. Сейчас она так подавлена, что вряд ли в состоянии мыслить. Она любила Инару. Дружила с Никки. Питала чувства к Леону.
– Тем не менее, поуспокоившись, она может начать догадываться. Ее умелый язычок может оказаться слишком длинным. Она была наложницей Леона, так что я бы предпочел представить ее как соучастницу цареубийцы…
– Этого ответа я и боялся, ваше высочество, – помрачнел Фатис.
Тассирийский принц нахмурился.
– Но не побоялся перебить господина?
– Прошу меня великодушно простить. – Снова низкий поклон. – Но есть ли способ оставить ей жизнь?
– А твой изобретательный ум может найти такой способ?
– Надеюсь, ваше высочество. Сделайте ее моей женой. Тогда я смогу поручиться, что она будет молчать, даже если какие-то догадки и посетят ее прелестную головку.
Термилон прищурился и наклонил голову.
– Это какой-то хитрый расчет или ты руководствуешься странными и бесполезными чувствами?
– Мой господин, евнух не может врываться плотью в плоть женщины и сеять в ней свое семя. Но оскопить чувства куда сложнее. Она дорога мне, и я хочу сохранить ей жизнь. К тому же, руки, язык и уста у меня на месте. Как и глаза, что могут созерцать ее красоту.
Тассирийский принц поднялся и раскатисто захохотал, хлопая в ладоши.
– Холодный ум Фатиса не помешал ему влюбиться?! Ха-ха-ха!
Он подошел к рабу. Кергелен опять поклонился.
– Я лишь простой смертный, а сердечные недуги поражают подобных мне так же, как и всех остальных.
– Ну, допустим. Однако у нее другой хозяин. Он в совете, но верен мне и головы не лишится.
– Мой господин, у меня есть немалые сбережения. Я готов предоставить их вам для ее покупки.
– Ты хочешь меня оскорбить?
– Нет, что вы?! – испуганно поднял ладони Фатис.
– Тогда не смей думать, что у будущего императора Тассира Термилона нет денег, чтобы купить игрушку любимому рабу.
Принц улыбнулся и похлопал евнуха по плечу.
– Так и быть. Получишь девчонку. Даже закажу для тебя кожаный пояс со здоровенным каучуковым удом, чтобы было чем удивить ее в постели!
Он снова залился хохотом, да таким громким, что евнух встревожился, не услышат ли его обитатели погруженного в траур дворца. Принц прекратил смеяться так же резко, как и начал. Термилон выглядел серьезным и даже суровым.
– Но помни, – молвил он, пристально глядя рабу в глаза, – если она что-то поймет и раскроет рот, твоя голова, так же как и ее, украсит императорские ворота.
– Это я имел в виду, когда говорил, что поручусь за нее, мой господин.
– Что ж, будь по-твоему. А теперь помоги мне наконец разобраться в этом ворохе бумаг. Пока сюда не явился мой возлюбленный братец.

* * *

Ветер сгонял песчинки с вершин барханов, и те стелились по волнистым склонам шелковыми вуалями. Два коня с тремя всадниками медленно двигались на юго-восток. А палящее солнце уже простирало к ним безжалостные щупальца.
– Это и есть Море Зноя? – изможденным голосом спросил Уильям Мортигорн.
– Нет, – мотнул головой сир Нордвуд, сидевший впереди него на том же коне. – Море Зноя много южней. Это, если не ошибаюсь, Золотые Пески. Тоже пустыня, но лишь крохотное подобие Моря Зноя.
– Слабое утешение.
– За Золотыми Песками Каменные Рощи. А за ними – Ариатрийские горы. Это граница Тассирии и Виргамнирии. Так мы окажемся на земле злейших врагов оскорбленной нами империи.
– «Нами», – скривился Уильям и повернулся назад, в сторону коня, на котором ехал Леон.
Принц повесил голову и раскачивался в седле в такт шагам изможденного зноем и жаждой животного. Лошадям здесь приходилось куда тяжелее, чем верблюдам.
Казалось, гринвельдский наследник спал. Но это было не так. Опустошенный последними событиями, растративший остатки сил на гнев, он невидящим взором смотрел на гриву коня и беспрестанно вспоминал Инару. А еще он вспоминал Кристана Брекенриджа и его кроткую Никки. Он вспоминал, как они смотрели друг на друга, как держались за руки и сияли оттого, что вместе. Вспоминал, как попрекал Кристана за эти нежности, и казнил себя за эту суровость. Вспоминал, как поранил руки Никки, когда та вмешалась в их схватку с Кристаном. Он готов был умереть, лишь бы они были живы. И лишь бы была жива Инара. Но он снова и снова вспоминал бурый камень, что принесла Шатиса. И снова и снова вспоминал, как арбалетный болт пронзил тело Никки. И как болты усеяли тело молодого Брекенриджа. Он погубил их. Погубил их всех. И не было сейчас в мире никого, кого Леон ненавидел бы так же, как самого себя…
Мортигорн смотрел на принца какое-то время, но затем его внимание привлекло нечто иное. Позади Леона, футах в трехстах, на вершине бархана стоял одинокий всадник на верблюде и глядел в их сторону.
– О боги! – Уильям захлопал Нордвуда по плечу. – Харри, кажется, нас догнали!
Охранитель тут же повернул голову и бросил пристальный взгляд на далекого незнакомца.
– Это не погоня. Это микриат. Но микриаты для нас не лучше, чем императорская гвардия.
– Вы же вроде рассказывали, что эти… микри… песчаные, в общем, люди живут глубоко в Море Зноя! Откуда он здесь?
– Им ничего не стоит пересечь пески и добраться сюда. Приготовь оружие.
– Но я не умею махать ножом!
– Зато умрешь немного похожим на мужчину, твою мать!
Леон поднял голову и взглянул на Нордвуда.
– Забирайте моего коня и припасы. Я задержу их сколько смогу.
– Будь ты тысячу раз проклят, высокородный болван! Твой святой долг предстать пред отцом! Только он вправе решить твою судьбу! Не ты!
– Я не хочу отвечать еще и за ваши поганые жизни! – заорал Леон. – Забирай коня, воду и меч! И покончим с этим!
– Повторяю, тупица, в десятый раз: так просто не отделаешься!
– Не о чем спорить, – вздохнул Мортигорн. – Он исчез.
Все уставились на гребень бархана. Там действительно никого не было. Озадаченные, они отправились дальше.

* * *

Деранс Ментан не особо надеялся на хороший исход. Разбойники есть разбойники. Мало ли, что Олвин посулил ему свободу. Тот же Олвин без зазрения совести убил великого магистра. Что ему стоит расправиться с клиром девятого пера?
Однако он уцепился за возможность лечить этого лесного короля, как утопающий хватается даже за самую тонкую соломинку. И как видно, не зря. Он выиграл несколько дней жизни, а опека суровых тюремщиков ослабла. В какой-то миг вдруг вовсе исчезли те, кто особо рьяно его охранял. И тот поддельный охотник торговой гильдии Шон. И другой, молчун. И свирепый Карл. И сам Олвин Тоот не показывался на глаза второй день. Конечно, клира держали на привязи, но поводок стал длиннее. Пару раз он даже оставался один. Вот и сейчас он сидел за переводом в одиночестве. Разбойники после спасения главаря как будто забыли, что пленник может загубить добытые таким трудом письмена или даже чашу самописца. Новые надзиратели без лишних расспросов перенесли к нему и то и другое. Бородатый и, похоже, не самый смышленый детина частенько отлучался из каморки Ментана. Правда, его всегда кто-то заменял. Но на сей раз отчего-то никто не явился. Надсмотрщик, перед тем как уйти, долго морщился, потел, кряхтел, переминался с ноги на ногу. Не иначе как разбойника пронял понос и в спешке он не нашел себе сменщика. А это значило, что судьба подкинула Ментану еще одну соломинку.
Он быстро залез под накрытый циновкой топчан и извлек оттуда склянку с кровью Роберта. Не мешкая он двинулся к столу, где стояла серебряная чаша самописца с собранным магнетитовым стоунхенджем. Для его цели не нужен был стилус или драконья ртуть. Все, что было ему необходимо, – человеческая кровь. И пленник вылил кровь в чашу.
Сделав это, он быстро спрятал склянку обратно и уселся за бумаги. Оставалось надеяться, что, вернувшись, надзиратель при тусклом свете не заметит, что в чаше кровь. Ментан даже притушил все свечи, кроме одной. Если представится удобный случай, Деранс выльет кровь из чаши и хорошенько ее протрет. Но сейчас надо было лишь выждать.
И он ждал. От страха и нетерпения его била дрожь, и пергамент в руках трясся как осиновый лист. Клир-хранитель косился на чашу в надежде на спасение от плена и смерти, но страх все больше завладевал разумом. Что, если бородач заметит? Что, если не будет случая очистить чашу? А что, если нагрянет проклятый Олвин Тоот и прочитает последний лист перевода? А лист этот гласил:

…         И хранитель самописца сего обязан сохранять тайну его и скрывать от глаз лишних, подобно тому как сохраняет он здоровье свое, и жизнь свою, и сокровенное в духе своем от знания людского и прочего. Но случись немыслимое и попади самописец в руки врага, надлежит хранителю чаши следовать за ней и уберечь от раскрытия тайну ее. Умный враг вознамерится не только получить чашу самописца, но и хранителя ее, что может под пытками или посредством подкупа выдать ее тайну. Хранителю чаши следует помнить важное в сохранении тайны сей. Ему надлежит избегать погибели как можно дольше, но получить возможность наполнить чашу кровью человеческой. Не пренебрегать возможностью пожертвовать на сие и кровь из собственных жил. Наполненная кровью человеческой чаша самописца даст знать иным породненным с нею чашам, где она находится, и иные чаши самописцев изобразят стрелы, указующие направление к той, что похищена. Иные чаши к северу от похищенной укажут на юг. Иные чаши к югу от похищенной укажут на север. Иные чаши к западу от похищенной укажут на восток. Иные чаши к востоку от похищенной укажут на запад. И хранитель самописца сего должен помнить, что для пущей надежности отправления этой вести кровь в чаше должна находиться не менее того времени, что он может потратить для размеренного счета от единицы до сотни… 

Вспотевший Ментан давно сбился со счета. Он продолжал смотреть на чашу и вдруг заметил, что над ней сгущается какая-то темная дымка. Показалось? Неуверенными движениями он схватил погашенные свечи и зажег их от горевшей. Света стало больше, и он приблизился к столу…
Не показалось! Замедленными вихрями из чаши поднимались витые волоски черного дыма. Поднимаясь к низкому потолку, кольца вихрей расширялись. От чаши стал слышаться зловещий гул.
– Боги, что это?! – простонал пленник.
В ответ задрожали пол, стены и потолок.
– О боги! Что это?!!
Вдруг дымные спирали стали мерцать кроваво-красными бликами и превратились в расползающийся туман. Этого не было в письменах!
И в тумане он увидел… Призрачное бледное лицо. Или даже… череп?!! Тот пристально глядел на Ментана. Пасть черепа распахнулась. Чудовищный рев заполнил комнату.
– А-а-аррргх…
Деранс с воплем швырнул свечу в чашу и бросился к двери. Кровь брызнула из самописца, словно лава из кратера вулкана. Гул и дрожь исчезли, но не ужас, охвативший пленника. Едва не выбив дверь, он продолжал ползти прочь от комнаты, сжимая в руке клочок пергамента.
На потусторонний шум сбежались люди. Кто-то схватил Ментана и поставил на ноги.
– Пустите! – стонал он. – Там смерть!
Звонкая пощечина немного отрезвила его, и он увидел перед собой лесного короля Роберта. Раненый лесной король стоял, опираясь на плечо соратника. Свободной рукой он ударил еще раз.
– В чем дело, полоумный?! – воскликнул Роберт. – Что за шум?!
Ментан не знал, что ответить. Он трясся, переводя испуганный взгляд то на одного разбойника, то на другого.
– Что это у тебя?!
Роберт вырвал из руки Ментана пергамент.
– Роберт! – услышал клир со спины. – Ты должен это увидеть!
Лесной король, морщась, дохромал до каморки пленника. Cильные руки толкали Деранса следом. Стены и потолок были покрыты кровью. Но чаша самописца… Она стояла на столе как ни в чем не бывало. На ней не было ни единой капли.
– Да что здесь было! Что это за кровь?! – заорал Роберт.
Он наконец расправил клочок пергамента. Пробежав по нему взглядом, он свирепо воззрился на пленника.
– Поганый безумец! Тебе Олвин пообещал жизнь и свободу, но этого тебе оказалось мало?! Ради этого ты резал меня как свинью?!
– К-к-кровопускание было необходимо для лечения… – едва слышно ответил Ментан.
– Но ты использовал мою кровь для подлого замысла!
– Н-н-нет… Т-то есть да… Этого не должно было быть… Все должно было быть не так… Этот дым… Этот шум, земля тряслась… Этот ужасный лик и глас из преисподней…
Деранс Ментан вдруг с ужасом уставился на лесного короля.
– О боги, – выдохнул пленник и вытянул руку в сторону Роберта, то ли указывая, то ли защищаясь.
Разум клира был сейчас подобен крови, брызнувшей из чаши во все стороны, но где-то на крае рассудка возникла жуткая мысль:
– Чья кровь течет в твоих жилах?! Кто ты?!!

* * *

Корсары напали столь неожиданно, что никто попросту не успел оказать сопротивление. Вся команда «Соленого ветра» оказалась в оковах.
И теперь вторые сутки они, подгоняемые ударами плетей, разгружали корабли. С ними же трудились уцелевшие обитатели цитадели. Капитан Доран Вистлер гнул спину, как и все. Таскали какие-то большие колеса, деревянные брусья, бухты канатов, свитых из чьих-то жил. Таскали ящики и бочонки. Мешки и прутья.
Маленькая пристань с восточной стороны острова. Настолько маленькая, что не могла принять больше двух кораблей за раз. А потом узкая тропа вверх, выдолбленная в отвесном склоне. Мысль броситься вниз и прекратить мучения напрашивалась сама собой. Наконец кто-то из матросов озвучил ее. Вистлер и сам порядком устал. Болела спина, болели ноги, болела шея. Но на слова о самоубийстве он отвечал злобным рыком:
– Не сметь! Трюмы не бездонные! Надо выжить!
– Для чего? – отвечал голос отчаявшегося.
– Для того чтобы дождаться, когда мы сможем поймать удачу за хвост!
– А если не дождемся?
– Тогда и умрем! А сейчас торопиться некуда, триста акул вам в задницу!
И они продолжали таскать.
Наконец крик надзирателя:
– Отдых, собаки! До первого свистка!
Скидывая ношу, пленники валились без сил на влажную траву. Вистлер осмотрелся. Поодаль верхом на коне сидел человек в черном плаще и широкой шляпе. Он был неподвижен и просто наблюдал за происходящим. Возможно, он был главным. Корсары тем временем собирали из принесенных брусьев, бревен, балок и колес какие-то механизмы. В уже собранных капитан «Соленого ветра» узнал катапульты, баллисты и скорпионы.
– Они укрепляются на острове, капитан, – сказал, еще не совсем отдышавшись, старший помощник.
– Вижу, навести тринадцатый их матерей, – прорычал Доран и сплюнул в сторону.
Судя по всему, морские разбойники решили обосноваться здесь надолго. Это, конечно, плохо. Но с другой стороны, это могло означать, что им понадобится рабочая сила и пленников они вырезать не станут.
– Капитан! – воскликнул один из его матросов. – Взгляните туда!
И он вытянул руку на запад. Матрос стоял, нехотя поднялся и Вистлер.
– Проклятье, – простонал капитан «Соленого ветра». – Надеюсь, их не придется разгружать. Или я первый в очереди бросаться со скалы…
Пленники один за другим стали подниматься. То, что они увидели на горизонте, повергло их в тихий ужас. К острову Последний Взор шли десятки, а может, и вся сотня кораблей с черными парусами.

* * *

Командор Ворхарт кивнул, и надсмотрщик дунул в боцманский свисток. Раздались злобные окрики и едва передохнувших пленников снова погнали на пристань. Ворхарт продолжал сидеть в седле, наблюдая за сборкой и установкой метательных орудий. Корабли на горизонте его не беспокоили. Ведь это были не враги, а соратники.
Позади, со стены цитадели раздался крик.
– Командор! Скорее, вы должны это немедленно увидеть!
Ворхарт обернулся.
– В чем дело?! – хриплым басом крикнул он в ответ, придерживая рукой черную широкополую шляпу.
– Я не могу при всех, командор!
Это был человек с Мамонтова острова. Хранитель чаши, который должен был заменить в цитадели местного клира, а заодно установить самописец.
Конь рысью бросился к воротам. Хранитель уже ждал у входа в донжон.
– Это продолжается четверть часа!
– Что именно, якорь тебе в глотку?!
– Сейчас увидите!
Они бегом достигли лестницы в башню вестников и поднялись к тайной комнате. Хранитель загремел связкой ключей и отпер дверь. На столе стояла серебряная чаша самописца. Над ней находилось хитроумное устройство в виде крутящегося колеса с восемью восковыми табличками. Устройство позволяло не бдеть постоянно у чаши: если приходило послание, игла писала на одной табличке, а когда место заканчивалось, срабатывала пружина и колесо поворачивалось на одну восьмую оборота, подставляя чистую табличку.
Игла медного шара неистово дергалась. Ворхарт никогда не видел ничего подобного. Движения были столь стремительны, что даже разглядеть иглу было невозможно. Она с противным скрипом чертила по восковой табличке, и тут же срабатывала пружина.
– Что пишет самописец?
– В том-то и дело, что не пишет! Он рисует!
– И что он рисует?
Ворхарт подошел к столу и попытался разглядеть таблички. Но колесо вращалось слишком быстро, и он видел только что-то круглое.
– Холера! Ты можешь это остановить?!
– Он рисует одно и тоже, но вдруг возникнет что-то новое?..
Вдруг игла замерла. Драконья ртуть перестала колыхаться, словно мгновенно затвердев. Остановилось и колесо. Хранитель осторожно снял все таблички и разложил на столе. Рисунок на каждой был прочерчен по нескольку раз и ничем не отличался от прочих. В середине большой круг. От круга расходились заостренные лучи. А в самом круге… Поначалу командор увидел лишь беспорядочные полоски и завитки, походившие на клубок спутавшейся бечевки. Но через мгновение Ворхарт разглядел в нем жутковатое лицо с раскрытой пастью…
– Тринадцатый, – выдохнул он. – Это что за байда?!
– Понятия не имею, командор! – развел руками хранитель.
Он взял одну из табличек и стал разглядывать рисунок.
– Как будто солнце. И у него… один… два… три… тринадцать лучей! И один луч чуть длиннее!
Ворхарт уставился на хранителя.
– И что это может значить?
– Если бы я знал!
– Чаша испорчена или работает?
– В наставлении сказано, что, если игла ведет себя странно, надо перебрать магнетитовые бруски.
– Займись сейчас же. Если выйдет, отправь письмо колдунам. Сообщи, что тут было, и жди ответа! Может, объяснение найдется у них.
– Да, командор!

* * *

Издалека горное поселение язычников выглядело заброшенным, как и то, что попалось днем раньше. Здесь уже выпал снег. Но если люди покинули жилища из-за снегопада, то почему на снегу не было никаких следов? Олвин долго рассматривал дома из необработанного камня, глины и дерна, стоящие на склоне одной из гор Цитадели Богов.
Долгий путь по Змиевым лесам был позади. Они достигли северного рубежа, за которым запретные земли. Но до горы Флориана, вершина которой утопала в низких облаках, по меньшей мере день, а то и два. И ничто бы не задержало их, если бы не это.
Во вчерашнем поселении не было ни людей, ни животных. В паре домов на печах стояли котелки с похлебкой. Печи потухли, а похлебку так никто и не тронул. Что заставило людей сбежать? И если они сбежали, то куда? И вот еще одно поселение. Нет дымов от очагов. Не видно людей. Только холод, свежий снег и подвывающий в кронах горных сосен ветер.
Шон Арчер подполз к Олвину на край скалы, откуда Тоот наблюдал за расположенной внизу деревней.
– Ну что?
– Тишина и запустение.
– Что делать-то будем?
– Надо осмотреть деревню. Мне это очень не нравится.
– Тогда зачем осматривать?
– Ну вдруг понравится? Где Красавчик?
– Внизу. Нас ждет.
– Тогда идем.
Осторожно ступающие ноги хрустели по снегу. Флориана нигде не было видно. Шон Арчер уже второй раз прокричал гагарой, но ответа не последовало.
– Проклятье, куда он делся? – прошептал Покойник.
Олвин хмурился. Ощущение опасности не покидало, а вестников учили прислушиваться к своим ощущениям. Но в этом мрачном месте их было столько, что от их неслаженного хора можно было оглохнуть. А еще и Флориан куда-то запропастился…
Вдруг движение на склоне. Руки судорожно сжали мечи, и в низину скатился, под конец кувырнувшись, Красавчик.
– Да поимей тебя тринадцатый! Ты почему не отзывался?! – зашипел Арчер.
Флориан тяжело дышал и выглядел крайне возбужденным и напуганным. Он быстро встал, отряхиваясь от снега и поправляя колчан.
– Наверху… – выдохнул он. – Наверху святилище друидов!
– И что там? – напрягся Олвин.
– Мертвецы!
Святилище располагалось на вершине небольшого скалистого нароста, торчащего из склона соседней горы. К нему вела тропа, ограниченная двумя плотными рядами сосен. Само святилище представляло собой круг из поставленных стоймя плоских каменных глыб, в середине которого высился собранный из бревен конус. В бревенчатом конусе имелась низкая дверь. Входящий волей-неволей должен был поклониться.
Но Олвин со спутниками входить не торопились…
Олвин внимательно смотрел на покойника. Неведомая сила оторвала левую руку, что лежала чуть в стороне. Ноги переломаны так, что в нескольких местах торчат кости. Голова нашлась не сразу. Она глубоко вошла в снег. Тоот осторожно ткнул острием меча и развернул голову лицом к себе…
Бледное бородатое лицо и открытые желтые глаза с крохотными зрачками.
– Мангус! – отшатнулся вестник.
– Чего? – спросил Арчер. – Мангус?
– Да. Я рассказывал про них. Люди, обращенные колдунами. Исполняют любую их волю. Живые мертвецы…
– Так он жив или мертв?
– Мертв. Голова отсечена от тела. Точнее… оторвана…
Флориан, стараясь не приближаться, стал разглядывать голову.
– Выходит, это мангусы перебили местных?
– Нет, – мотнул головой Олвин. – Судя по внешности и одежде… это и есть местный. И его обратили…
– Тринадцатый, – выдохнул Шон. – Значит, и нас могут обратить?
Вестник продолжил осматривать святилище, медленно отвечая на вопрос:
– Это могут сделать только колдуны. И только если мы попадем к ним в руки. Да и то это дело небыстрое. Тем более что люди с сильным духом обращаются плохо…
– Ну тогда хорошо, что с нами Крошки Четта нет, – невесело усмехнулся обезображенным ртом Красавчик Флориан.
– Меня иное беспокоит, – проговорил Тоот. – Кто это сделал с мангусом?
– Там еще один! – заметил Шон и двинулся далее по кругу.
Голова была полностью размозжена, и только выпавший глаз свидетельствовал, что это тоже мангус. Брюхо было разорвано, кишки прилипли, а затем примерзли к каменной глыбе. А дальше еще с полдюжины истерзанных тел.
– Похоже, мертвы уже больше недели, – проговорил вестник, осторожно трогая кровавые раны. – Но ни один зверь не пришел на падаль. Почему?
Все трое обменялись взглядами. Но сказать было нечего.
Олвин направился в бревенчатый конус. Пригнулся, входя в дверь. Здесь во время обрядов жгли костер, и наверху имелось отверстие для дыма. Через отверстие внутрь поступал свет.
Олвин ничего не сказал. Только поджал губы, борясь с тошнотой. А вот вошедшие следом Шон и Флориан заголосили вразнобой:
– О боги!.. Мать твою!.. Вот ведь срань-то какая!.. Тринадцатый!..
Святилище устилали части человеческой плоти. Куски были столь мелкими, что невозможно было определить, останки скольких тел здесь лежали. Последние две ночи выдались морозными, и трудно было вообразить, какой бы иначе стоял здесь запах. В середине находился обложенный камнями очаг. Возле валялся наиболее крупный из останков: верхняя часть туловища с обеими руками и головой. Мертвец, лежащий спиной вверх, был в темно-синем балахоне с накинутым на голову капюшоном. Медленно подойдя, Олвин перевернул тело и склонился. Серая морщинистая кожа. Никаких волос на лице. Даже бровей. Глаза, налитые кровью.
– А вот это, друзья мои, уже не мангус.
Олвин повернулся к товарищам и внимательно посмотрел на них.
– Это колдун с Мамонтова острова.
Флориан сглотнул.
– Да что же здесь случилось?
– Смотрите!
Шон бросился к очагу и поднял из золы какие-то предметы.
Олвин Тоот узнал их. Это была серебряная чаша самописца и несколько магнетитовых брусков.
– Откуда она здесь? – удивился Красавчик.
– Наверное, колдун связывался с Мамонтовым островом, – предположил Олвин, и тут же его озарило: – Ищите стилус и ртуть! Они должны быть здесь!
Флориан и сам Тоот, преодолевая отвращение, принялись рыться в останках.
– Чаша валялась дном вверх. Если и была ртуть, то вся вытекла, – развел руками Арчер.
– Может быть еще, – сказал Олвин. – Ищите сосуды, фляги. Шон, забери чашу и бруски. И поищи остальные бруски. И шар с иглой.
– Хорошо…
Вскоре вестник обнаружил тонкую длинную палочку с одним заостренным концом и другим сплющенным. Олвин приблизил палочку к мечу. Ее потянуло к металлу, и палочка с глухим звоном прилипла к лезвию.
– Есть стилус! – обрадовался Тоот.
Они продолжили искать драконью ртуть, но тщетно. Нашлась одна фляга, но в ней была всего лишь стухшая вода.
– Олвин, – позвал Флориан. – Взгляни на это.
Вестник подошел к Красавчику и взял у него из рук прямоугольную дощечку, покрытую воском.
– Табличка для самописца, – пробормотал Олвин.
Одна сторона была пуста. Олвин перевернул и уставился на выведенный иглой загадочный рисунок. Круг. Тринадцать лучей, исходящих от него. Один из них чуть длиннее. А в круге – множество черточек, в которых угадывалось страшное лицо с открытым ртом.
Шон подошел к товарищам и потряс мешком.
– Вроде все. Чаша, шар с иглой и бруски, столько же, сколько у гретанвудского самописца… А это что за каракули?
– Ума не приложу.
Олвин протянул табличку Арчеру.
– Положи тоже в мешок. Может, пригодится.
– Хорошо. А что теперь-то делать будем? Стилус нашли, на гору Флориана нам уже не нужно…
Вдруг морозную тишь мертвого места нарушил вопль где-то далеко в горах. И вопль этот не молил о помощи и не сообщал о нечеловеческой боли. Он был воплощением ярости и сулил бесконечный ужас…
– Я знаю, что делать, – прошептал Красавчик Флориан. – Бежать!